Читаем Радио Судьбы полностью

Следы… Грязные следы косыми чередующимися полосами поднимались по асфальту вверх, в сторону деревни. Те же самые косые полосы он заметил на мягкой земле рядом с ручьем.

Соловьев замер, прислушиваясь. Тишина. Вот что пугало больше всего. Звенящая, обволакивающая тишина — густая, как кисель, и зловещая, как полночная тьма.

Соловьев замер, не доходя до машины, словно уткнулся в невидимый барьер. Слишком много было потрясений для одного дня.

Вертолет, сгоревший бензовоз, поджаренные пассажиры «Нивы»…

Слишком много. Количество дурных новостей перерастало в новое качество. Он вдруг представил (абсурдная мысль, вряд ли телевизионщики из НТВ проберутся сюда), как это будет выглядеть на экране телевизора.

Миткова (он почему-то подумал, что озвучивать такие новости должна она, у нее самый подходящий голос, к тому же это легкое косоглазие придает ее лицу самый настоящий ДРАЙВ, делает его привлекательным и неповторимым), глядя в экран, сообщает:

— А сейчас — новости от нашего корреспондента из Серпухова. Как нам только что стало известно, там потерпел катастрофу вертолет дракинского аэроклуба. На борту находилось около десяти человек, список жертв уточняется. Но не спешите переключаться на другой канал, это еще не все. Невдалеке от места падения вертолета обнаружены сгоревший бензовоз и автомобиль марки «Нива», врезавшийся в него на полном ходу. Конечно, жертв там поменьше, чем в вертолете, это и понятно, в машину столько народу не набьется, но… НЕ ВЗДУМАЙТЕ ТРОГАТЬ ПУЛЬТ, ЧУВАКИ!!! В каких-нибудь двух-трех километрах от бензовоза и сгоревшей «Нивы» лежит раздавленная «девятка»! Вы, наверное, думаете, что на нее упал вертолет? Мимо, парни! Ее…

— Ее кто-то сбросил с дороги и переехал, — тихо сказал Соловьев. — И я одного не могу понять, какого хрена это потребовалось делать?

Эти следы… Следы шин огромного трактора. Как он называется? «Кировец» или что-то в этом роде.

У Соловьева снова что-то засосало в животе, он присел на корточки, чтобы унять это противное СОСАНИЕ. Он не мог отвести глаз от машины. Он не хотел спускаться с дороги и подходить ближе, и совсем не хотел видеть то, что видит, но все равно не мог отвести глаз. Потому что там, из окна, торчала женская нога в коричневой плетеной босоножке.

«Красивая босоножка… И педикюр…»

Ногти на ноге сверкали, как маленькие аметисты — блед но-фиолетовым. Пять маленьких камушков. Вот только… Нога эта торчала из окна под каким-то странным углом — как сломанная щепка.

Соловьеву на мгновение почудилось, что он слышит этот звук. Нет, не звук — множество звуков: рев мощного дизеля, лязг проминаемого железа, но громче всего — хруст ломающейся кости. Нога свисала из окна, как капроновый чулок, набитый луковицами, потеки застывшей крови напоминали какую-то причудливую татуировку.

Соловьев почувствовал, что его сейчас вырвет. От всего этого— вида сломанной ноги, хруста, раздававшегося в ушах, и вязкого запаха свернувшейся крови. От этого ужаса, действовавшего на все его органы чувств. «Для полноты ощущений осталось только ПОТРОГАТЬ эту ногу — теплая ли? Или уже нет?»

Он выставил руку перед собой и уткнулся носом в локтевой сгиб. Он не хотел ничего видеть и слышать. Хватит. Чересчур! Сейчас он хотел только одного — вернуться к своей «пятерке», прыгнуть на сиденье и умчаться домой. А там — хрен с ним, с репортажем! — хорошенько напиться. До положения риз, до зеленых соплей, до поросячьего визга. Напиться в рубли и упасть на диван, предварительно поставив рядом тазик.

«Еще немного, и у меня поедет крыша! Совсем чуть-чуть-ровно настолько, чтобы я потом всю оставшуюся жизнь ходил по Серпухову и показывал прохожим язык из-за угла».

Не поднимая головы, он резко развернулся. «Все. Теперь этот ужас остался позади. И мне вовсе не обязательно на это смотреть. Сейчас — когда маленько утихнет бурчание в животе— я встану и пойду. Пойду назад, к бензовозу».

Он посидел еще несколько секунд, собираясь с духом. «Какого хрена „пойду“? Я побегу. Еще как побегу».

Он досчитал до трех, рывком поднялся с корточек, как спринтер, стартующий на стометровке, и бросился вперед очертя голову. Правая рука прижимала к боку «Никон», который больше не казался таким уж драгоценным — потому что в нем сидела СМЕРТЬ. Как и повсюду здесь.

Он рванулся и с размаху уткнулся во что-то мягкое. Что-то (он едва соображал и ничего не видел, в выпученных от страха глазах застыло изображение свисающей из окна ноги), похожее на холодное щупальце, схватило его за грудь и отбросило назад. Ослабевшие ноги завязались узлом, и он упал навзничь.

Последнее, что он успел почувствовать — это боль в затылке. Полотно дороги подпрыгнуло и ударило его по голове. Яркий солнечный свет окрасился зеленым, он увидел перед собой лицо… Нет, рожу какого-то монстра, склонившегося над ним со злобной ухмылкой.

«Сейчас он выдавит мне глаза», — с облегчением подумал Соловьев и потерял сознание.

* * *

Одиннадцать часов сорок пять минут. Пятнадцатый километр шоссе Таруса — Калуга.