Читаем Радио Судьбы полностью

Но ситуация — вся, в целом! — все больше и больше походила на бред. Труп на дороге в Бронцы? Средь бела дня? Бред! Сержант милиции, старший дежурного наряда, расстрелял своих напарников из табельного оружия? Расстрелял просто так, без видимой причины? Бред! Опергруппа выехала на место, но оперативный дежурный остановил ее на полпути? Бред в квадрате! Причем — мало того, что остановил, так еще и при казал… Бред в шестнадцатой степени!

Денисов поймал себя на мысли, что в этой цепочке кого-то не хватает. Кого-то… Липатова!

Он бросил халат на подоконник, выбежал из больницы и помчался к машине. Он продолжал бегать, словно какой-нибудь лейтенант, и это, в общем-то, тоже казалось ему бредом.

* * *

Одиннадцать часов сорок минут. Тринадцатый километр шоссе Таруса — Калуга.

Соловьев быстро шагал по шоссе, втянув голову в плечи: он почему-то думал, что так его никто не заметит.

Отсидев положенное время за цистерной (столько, сколько потребовалось кишечнику для того, чтобы успокоиться и больше не тревожить хозяина настойчивыми призывами к немедленному опорожнению), он огляделся в поисках бумаги или сочного листа лопуха. Как назло, ничего похожего рядом не было. Скрепя сердце Соловьев пожертвовал носовым платком во имя чистоты. В бардачке машины лежали бумажные салфетки, и он решил, что сможет обойтись ими. Когда вернется.

За цистерной, как за железным занавесом, раздавались какие-то голоса. Их становилось все больше и больше, а когда к ним присоединился вой сирены, Володя понял — пора сматывать удочки, иначе его сейчас выгонят отсюда к чертовой матери, а тогда — плакал репортаж. Удачный репортаж, быть может, самый лучший за всю его жизнь: один снимок погибающего вертолета в зеленом облаке чего стоил.

Соловьев полагал, что этот снимок должен войти во все учебники фотожурналистики. Особенно — если его правильно напечатать: на крупнозернистой бумаге, чтобы чуть-чуть размазать изображение, подчеркнуть ДРАЙВ.

Драйв — это такое неуловимое понятие, ему трудно дать определение и почти невозможно объяснить. Он или есть, или его нет.

Драйв можно только почувствовать, и особенно хорошо он смотрится в застывших изобразительных формах: картинах и фотографиях, будь то давидовская «Клятва Горациев» или снимок с вьетнамской войны: обожженная напалмом голая девочка, кричащая от боли.

В видеоматериале почти невозможно достичь такого эффекта: движение картинок растворяет в себе драйв. Но есть еще одна область искусства, где драйв можно потрогать руками, — музыка. И здесь тоже диапазон очень широк: от второй части Девятой симфонии Бетховена до концерта Стиви Рэй Воэна в Карнеги-холле. Соловьев с удовольствием слушал и то и другое. Как сказал однажды Луи Армстронг: «Хорошая музыка отличается от плохой тем, что в ней есть ЭТО». Вот так вот. ЭТО. А что такое ЭТО — черномазый гений и сам не понимал. Потому что ЭТО смещено за пределы понимания в область чувств.

Володя не мог объяснить, что же такого необычного в снимке погибающего вертолета, но чувствовал, что в нем что-то есть. И это чувство заставляло его идти вперед, чтобы довести репортаж до логического конца. Скорее всего (он прекрасно понимал), в горящих обломках ЭТОГО не будет. Нет, конечно, не будет. Более того, они наверняка пойдут в отвал. Пустая порода. Луговьер, гуру фотографии, считал: «Если из катушки пленки хоть один кадр получается стоящим, то это большая удача».

Соловьев уже поймал свою удачу, но странное чувство (чувство незавершенности, он словно не поставил точку в конце предложения) гнало его по дороге. И еще, наверное, сознание того, что другого способа стать первым просто нет. Надо доводить любое начатое дело до конца, даже если оно кажется безнадежным. Ведь… Как говорят англичане? «Джентльмены берутся только за безнадежные дела».

Ему нравилось это выражение, нравилось чувствовать себя джентльменом, хотя в глубине души он не считал свое дело таким уж безнадежным. Он просто шел вперед — потому что не собирался останавливаться.

Первый километр дался ему нелегко. В животе крутило, и от этого запаха (сгоревших в машине тел, он старался не думать о том, что на самом деле это был запах сгоревших ЛЮДЕЙ) щекотало в ноздрях и сводило спазмом глотку. Он сдерживал подступавшую тошноту, но, казалось, запах ПРЕСЛЕДОВАЛ его, он впитался в одежду, кожу, волосы, даже в металлический корпус «Никона».