Читаем Радио Судьбы полностью

На шоссе выехал мотоцикл: красивый, угольно-черный, с блестящими спицами. Оранжевые языки пламени облизывали бензобак. Присмотревшись, Соловьев увидел, что это — обычный «Урал», точнее, он был когда-то обычным «Уралом», но сейчас мотоцикл выглядел куда лучше.

За рулем сидел крепкий парень в черной косухе, на шее развевался белый шелковый шарф. А позади парня…

До мотоцикла было метров тридцать, поэтому Соловьев не мог видеть все детали, но ему показалось, что поза девушки, сидевшей позади парня, выглядит неестественной. Она висела на байкере, как белье на веревке. Как-то некрасиво.

Соловьев поднес «Никон» к глазам и нажал на спуск. Он отсчитал три кадра и убрал палец. Три кадра — вполне достаточно. Большего байкер не заслуживал.

Сочный треск мотора постепенно затихал вдали. Через минуту байкер со своей странной спутницей исчезли за поворотом. Соловьев выбрался из своего укрытия и вернулся на шоссе. Ему еще предстояло немало топать по серому асфальту, прежде чем покажется первая деревня.

Он просунул руку в лямку, на которой висел фотоаппарат, сдвинул его под мышку и припустил неторопливой трусцой.

Через несколько минут (по его подсчетам выходило, что не больше пяти) лес расступился, и вдалеке, на пригорке, показалась деревня. Ему предстояло спуститься в небольшой распадок и потом преодолеть подъем.

Внизу извивалась блестящая лента маленькой речушки. Скорее ручья, зажатого в бетонную трубу под асфальтом.

Соловьев продолжал бежать. Он поднес к глазам левую руку, и тут его ожидал неприятный сюрприз. Электронные часы (старинные, те самые, которые играют семь мелодий, первая волна электронного ширпотреба, докатившаяся с Востока до перестроечной России) остановились.

Точнее, нет. Сказать, что они остановились, было бы неправильно. Они продолжали что-то высвечивать. Какую-то несуразицу. Сначала они показывали ноль-ноль часов ноль-ноль минут, хотя до полуночи было еще далеко. Четыре нуля сменились четырьмя единицами, что более походило на правду, хотя Соловьев был уверен, что сейчас уже ближе к двенадцати, затем, после небольшой паузы, часы показали двадцать два двадцать два, и так — по порядку, перебирая все цифры. Потом часы заверили его, что на дворе ни много ни мало как девяносто девять часов и девяносто девять минут, и пошли на второй круг.

Это было совсем некстати, Соловьеву вовсе не хотелось лишаться часов, но… Что поделаешь? Он сокрушенно пожал плечами — насколько вообще можно пожимать плечами на бегу — и потрусил дальше.

Он уже выбежал на горку и стал спускаться к распадку, когда вдруг заметил, что его ждет другой сюрприз — настолько ошеломляющий, что он моментально забыл про часы.

Внизу… В ручье.

Там лежала машина, по всей видимости свалившаяся с трассы.

Вишневая «девятка». Модели машин прочно ассоциировались у него с цветами. «Волга» — серо-голубая или черная, «четверка» и «пятерка» — белая или бежевая, «шестерка» — красная, «семерка» — темно-синяя, «восьмерка» — папирус, а «девятка» — непременно вишневая.

С этой точки зрения с «девяткой» все было в порядке. Она была вишневая. Проблема заключалась в другом. Машина была сплющена, как пустая консервная банка, попавшая под грузовик. Она стояла на колесах, но крыша ее была смята и искорежена до неузнаваемости — словно по ней проехался каток.

«Нет, каток — вряд ли, — подумал Соловьев. — Тогда бы она была раскатана в тонкий блин. Наверное, она перевернулась, а потом снова встала на колеса».

Он спускался под горку, все ближе к машине. И чем ближе он подходил, тем яснее понимал, что версия с «перевертышем» не проходит.

«Девятка» стояла, завязнув в топких берегах ручья, фарами в сторону деревни. То есть она ехала туда же, куда собирался и он. Но…

Соловьев не видел на сухом асфальте ни следов торможения, ни осколков разбитого стекла, ни кусочков приметной краски, — ничего, никаких следов аварии.

Нет, впечатление было такое, что…

До машины оставалось не более десяти метров, и Соловьев перешел на шаг, который замедлялся по мере того, как он приближался к «девятке».

Из разбитого заднего стекла с левой стороны что-то торчало, и Соловьев каким-то чутьем понял, что он совсем не хочет видеть ТО, что торчит из сплющенного оконного проема.

Сердце в груди глухо забилось — еще быстрее, словно он не замедлял шаг, а, напротив, помчался галопом во всю силу длинных голенастых ног.

«Какая-то эпидемия катастроф, — промелькнула в голове мысль. — Случай?..»

Он оборвал себя, очень жестко: «Нужно быть последним кретином, чтобы списать все происходящее на случай. Это НЕРЕАЛЬНАЯ цепь случайностей».

Теперь он уже не шел, а подкрадывался к машине. Он заметил, что вмятины на крыше располагаются аккуратно чередующимися полосами.

«Что это может быть?»

— Эй! — громко крикнул Володя. Никто не ответил. Он набрал полную грудь воздуха и заорал так, что можно было разбудить и мертвого:

— ЭЙ!!!

«Только не спрашивай: „Здесь есть кто живой?“ На идиотские вопросы в лучшем случае получаешь идиотский ответ. В худшем — не получаешь вовсе».