Читаем Путем чая. Путевые заметки в строчку и в столбик полностью

Сидя на женской кровати, Альбина рассматривала собранные Наташей фотографии из семейных архивов. «А это Володя, Володя, да. По отчеству не помню… Он из Пакиных был…» Наташа старательно записывала. «Он еще историю любил рассказывать про то, как волков перехитрил. Стая волков за ним как-то погналась. Он от них на дерево залез. Волки вокруг дерева бегают, уходить не хотят. Тогда он, раз, палец себе надрезал. Кровь с пальца капать стала. На одного из волков, ага. Ну так, другие волки кровь почуяли – того, на которого капало, загрызли и убежали… Вот так рассказывал». Когда дошли до фотографии, на которой среди прочих был изображен этнограф Матвеев, ездивший в экспедиции к манси в 60 – 70-х годах, к разговору подключился дядя Рома: «А, так это ж Яны Пуки!» – «Какой такой Яны Пуки?» – «Ну, Яны Пуки, так его звали все… Это значит “Большой Живот”. Если увидите его там у себя, передайте: манси его помнят».

Тем временем Вера, семнадцатилетняя красавица в «морошковом» платье, стараясь развлечь гостей, расспрашивала про городскую жизнь, показывала свои школьные грамоты. Ее, как и сестер, посылали учиться в интернат для мансийских детей, который находится в поселке Полуночное. Его мы видели по дороге в Ушму: свалки, разрушенные избы, тощие чумазые дети, сидящие по краям единственной дороги, провожающие проезжающий грузовик недобрыми взглядами и бросающие в него мелкие камешки. Трудно поверить в существование каких-либо социальных институтов в этом не слишком населенном пункте. Однако они существуют: кроме интерната, в Полуночном имеется также дом престарелых – последнее пристанище последнего пелымского князя деда Кости.

После обеда, пока мы с Владом и Сергеем Султановичем гуляли по поселку, фотографируя предметы быта, Вера предложила Наташе и Алле «заняться модой»: они удалились в избу, долго там что-то примеряли и наконец предстали перед нами в малицах и традиционных мансийских платках.

– Саш, а как там твой левый ботинок, еще жив? – Переодевшийся, причесанный дядя Рома выглянул из соседней избы.

– Да вроде да. Ношу его с собой, как идиот.

– А я вот тут поискал, нашел тебе кой-чего. На, примерь, авось подойдет. – Он протянул мне слегка износившийся, но еще вполне пригодный к употреблению правый ботинок.

– Ой, дядь Ром, спасибо… Так это же ваш ботинок, как же вы будете?

– Та не-е, это лишний, у меня еще пара есть. Ты примерь, попробуй…

Учитывая габариты дяди Ромы, я был уверен, что ботинок не налезет, но, как ни странно, он оказался мне в самый раз.

– Ух ты, подходит!

– Ага, конечно, подходит, ну. Носи на здоровье. А тот, который ты потерял, это правильно, что потерял. Мы ж через священную речку переходили! Надо было ей подарок сделать, иначе бы, у-у, до поселка не добрались бы, это точно.

Кладбище (савонкан) принято посещать вечером, когда начнет темнеть. Оно находится в лесу, недалеко от Тресколья. Идти пришлось окольными путями. Дядя Рома пояснил: «Напрямую вам нельзя – у нас там… ну, в общем, мы там собираемся, поклоняемся речке… Так что в обход пойдем, да?» Он был готов показать нам все, кроме святилища. Святилище – это то, что манси обязаны скрывать от посторонних глаз. Вообще-то на савонкан нам тоже нельзя, но здесь дядя Рома почему-то решил отступить от традиции.

Говорят, что скрытность изначально была частью культуры манси. Возможно, это правда, но, думается, разграбление святилищ ушкуйниками в XV веке, насильственное поголовное крещение при Петре I и «расшаманивание» в советское время тоже сыграли определенную роль.

Издали могилу можно было принять за обычную груду мусора – деревяшки и стекляшки, сваленные в кучу в зарослях брусники. При ближайшем рассмотрении она оказалась постройкой высотой в три-четыре бревна. Сверху лежали перевернутые нарты, на нартах – пустые бутылки из-под водки и спирта. Манси, как правило, не закапывают покойников в землю, а кладут их в эту гробовидную постройку. Иногда хоронят в сидячем положении. Со стороны головы в срубе делается отверстие, через которое покойнику просовывают угощение.

Но это еще не все. Дело в том, что у каждого человека имеется несколько душ: 1) душа-тень, 2) уходящая душа, 3) сонная душа-глухарка, 4) возрождающаяся душа, 5) душа-сила. Последней наделены только мужчины (то бишь богатыри). Поэтому, угощая усопших, им кладут то количество хлебных катышей, которое соответствует количеству душ: мужчинам – пять, женщинам – четыре. К хлебу должна быть водка, поэтому дядя Рома наполнил стопку и поставил ее на землю перед могилой – дал понюхать. Выливать же водку на землю нельзя: покойникам это вредно. Ну а нам невредно – налив стакан спирта, дядя Рома пустил его по кругу. Проследил, чтобы все выпили. «Теперь надо оставить зарубки на дереве. Знак, что мы здесь были. Сначала я сделаю зарубку, потом ты, Влад. Сергей, Саша. Потом женщины. Вот так…»

Могил было много. Кто-то погиб на охоте, кто-то замерз в лесу, кого-то зарезали по пьяни; немало «забрал» туберкулез.