Читаем Путем чая. Путевые заметки в строчку и в столбик полностью

Путем чая. Путевые заметки в строчку и в столбик

Субхути дойдет до конца, разорветпоследние письма от тех, кто зоветвернуться домой. Умоляют.Но древом познанья оправдан побег,и письма уже не тревожат, победнад памятью не умаляют.Нет-нет да всплывет еще памятный бред:дворы, бельевые веревки, мопед,привязанный к дереву бодхи.В прихрамовый одноэтажный барак,прихрамывая, поспешает дураксо шваброй для влажной уборки.В подгнившую дверь постучится и ждет,и снова стучится. Никто не идет.Но слышно: из внутренних комнатдоносится сдавленный чей-то смешок.Дурак ставит швабру и лезет в мешокс едой. Сторонятся, но кормят.Потом соберутся, потянутся в храмбеззвучной шеренгой. Скользя по верхам,свечу у изножья затепли,как велено, прочих свечей не задев.«Мы здесь, потому что в ответе за тех,кем некогда были». За тех ли?В сансаре, где знание не углубить,где ближнего легче жалеть, чем любить,оставь прозелитам-потомкамсвой главный трактат, комментаторский труд.«Субхути, о чем говорили мы тут?»О том, как, сливаясь с потоком,сознанье не чуяло дна под собойи, как за буек, ухватившись за боль,топило ее своим весом.И нищих напутствовал храмовый гонг,и капля, вместившая Ганг и Меконг,дрожала под бронзовым веком.

Стамбул

1

Только теперь, когда умер эмир,телеэфир сквозь помехивыдал нам тайну, что кончился мирот Арарата до Мекки,и уцелевших при этом, – а ихмало ль, в развалинах геттоспасшихся чудом калек и заик, —надо пристраивать где-то.То ли в саду, где Аллахов гаремждет руженосцев джихада,то ли в аду, где подолгу горим.То ли в окрестностях адажмется к стене бывший узник, не рад,что оказался на воле,тычется, ищет попутчика, брат,спрашивает, для того лиумер эмир наш, носивший однимименем больше, чем Сам Он,чтобы глумился посмертно над нимРушди какой-нибудь Сáлман?