Читаем Путь хунвейбина полностью

Мода на занятие политикой сходила на нет. Я чувствовал это по тому, что сокурсники стали относиться ко мне иначе, чем еще год-полтора назад. Тогда я вызывал уважение однокашников. С нами учится настоящий анархист! А сейчас в их вопросах типа «Когда революция?» было больше иронии, нежели искреннего интереса. Падала численность неформальных организаций. Фактически перестал существовать «Демократический союз». Питерский «Народный фронт» ушлые дяди и тети начали использовать для того, чтобы пробраться во власть, и им это удалось. Тихо умирали объединения, которые выступали за «социализм с человеческим лицом»: Федерация социалистических клубов, группа «Современная марксистская мысль», объединение «Перестройка». Самиздатовские газеты уже не вызывали прежнего интереса.

Некоторые ребята, которые работали с АКРС в 1989-м, зимой-весной 1990-го, будто испарились. Но приход в АКРС Янека Травинского и Леши Бера взбодрил нас. Если бы не они, летом 1990 года наша группа перестала бы существовать. Алексей взял на себя все «секретарские» задачи, он переписывался с читателями «Черного знамени» и активистами из других городов, распространял «Черное знамя» в электричках и среди пассажиров поездов дальнего следования, благодаря чему газета попадала в самые отдаленные уголки страны. Даже в места лишения свободы! Действовал Леша просто: он заходил в отравляющийся поезд и проходил по вагонам, предлагая пассажирам «Черное знамя». Многие провинциалы покупали, наверное, чтобы потом дома показать землякам: «Во, чего в Питере купил! «Черное знамя»! У них в Питере уже анархисты открыто газетами торгуют! Дела-а!»

Янек оказался очень начитанным и умным пареньком. Типичный еврейский юноша-идеалист. Ходил он в дешевой джинсовой двойке (брюки и безрукавка), изготовленной в Польше или в Болгарии еще до перестройки. То есть джинса не линяла. Из брюк он давно вырос. На ногах - сандалии. На голове – копна жестких черных волос, на верхней губе пробиваются усики. Я заразил Яна увлечением «Красными бригадами», и он узнавал о них, читая обличающие их советские книги. Что касается Бера, он то в основном читал Ленина.

Я видел, что прежняя наша тактика не приносит результатов. Мы распространили тысячи, десятки тысяч газет и листовок у заводских проходных – ничего! Ни один рабочий не изъявил желания сотрудничать с нашей организацией. Товарищи, не видя плодов своей деятельности, впадали в уныние, а то и озлоблялись против рабочих - «конформистское быдло!»

Отойдя от анархизма, мы решили, что нужно принять организационный устав и избрать комитет РПЯ. Я стал председателем РПЯ, Бер – исполнительным секретарем, а Георгий Моторов и Янек - членами редколлегии нашей новой газеты. Встал вопрос о названии. Я предложил – «Красный передел». Мне казалось, что это название отсылало, как «Красным бригадам», так и к русской народнической традиции (группа «Черный передел»). Но Гоша справедливо заметил, что эта аллюзия понятна только мне, а все прочие будут слово «передел» будут заменять на «беспредел», а то и рифмовать с не очень красивым глаголом, который обозначает не самое поэтическое проявление физиологии. Остановились на «Красном знамени» - так называлась газета Розы Люксембург.

Летом 1990 года мне предстояла «пионерская практика», то есть я, будучи студентом педагогического вуза, должен был отработать вожатым в пионерском лагере. Меня распределили в лагерь «Дзержинец» за Зеленогорском, предназначенный для отдыха детей сотрудников КГБ. Я вместе с другими студентами прошел медкомиссию в поликлинике при «большом доме». Но когда я пришел за заключением, заместитель директора пионерлагеря извиняющимся тоном заявила, что «Дзержинец» в моих услугах не нуждается. Видимо, сотрудники КГБ подняли архив и выяснили, что я полтора года до этого распространял листовки с призывом к вооруженной борьбе с режимом. Чего они опасались? Что я задушу ночью их детей? Или что распропагандирую их, превращу в анархистов? Так или иначе, меня отправили в соседний лагерь - для детей сотрудников милиции, и если бы я вынашивал черные замыслы в отношении чекистских отпрысков, я мог бы реализовать их, просто перейдя через дорогу.

Но я не желал детям зла. Мне пришлось дооформлять какие-то справки, и в лагерь я приехал через три дня после начала смены. Директор пионерлагеря, милицейская женщина средних лет в звании майора, недоверчиво изучала меня в своем кабинете. Видимо, моя внешность не внушала ей доверия. В узких джинсах, в куртке с молниями, коротко стриженый, с косицей.

- Вы что, панк? – спросила она меня.

- Нет, почему вы подумали, что я панк?

- Потому что похож на панка. Мне часто приходиться общаться с неформалами, - сказала она самодовольным тоном.

В итоге она назначила меня подменным пионервожатым. То есть не стала закреплять за каким-то определенным отрядом, а сделала, так сказать, запасным. Поселили меня не в бараке с детьми, а в каморке для духовых инструментов в домике для занятия музыкой, который назывался green music house. И я был этому очень рад.