Я представляю, как многие сейчас брезгливо поморщились. А что было делать? Мы зарабатывали эти деньги, три раза в неделю вставая в 5-30 утра, чтобы успеть ко времени прохода утренней заводской смены. Деньги нужны были РПЯ на издание новой газеты. Мы не хотели брать деньги у французов, чтобы не зависеть от них. Это был политический вопрос, вопрос о нашей политической эффективности.

Мы условились, что я еще раз попытаюсь убедить Илью по телефону. Если ничего не получится, тогда я позвоню из телефона-автомата его любовнице, номер которой мне дал когда-то сам Вольберг, чтобы я мог вызвонить его на выходных.

Я позвонил Илье. Он бросил трубку. Позвонил еще раз. Он опять бросил. Мне ничего не оставалось делать, как осуществить задуманное.

- Алло, это друг Ильи, - когда ответили на том конце провода. – У меня к вам большая просьба…

- Да, да, конечно… Что-нибудь случилось.

- Может случиться. Убедите Илью отдать деньги РПЯ, он знает, что это такое, иначе ваш телефон узнает его жена.

Бедная женщина растерялась: «Я вас не понимаю…».

- Илья все поймет. Пусть отдаст деньги РПЯ. Вы запомните? РПЯ.

- Да, да, конечно…

Я повесил трубку. Со мной в будке стоял юный Янек, он улыбнулся.

На следующий день я позвонил Илье опять.

- Да, - раздался его глухой голос.

- Ты обдумал наше предложение?

- Да.

- И что?

- Я предлагаю вынести наш спор на анархистский суд чести.

Я понял, что на Вольберга подействовал мой звонок его старой любовнице. Но «анархистский суд чести» означал вынос нашего спора на рассмотрение «батьки Рауша» и его приятелей. Но это был сдвиг. Я согласился на «суд чести».

Дня через три мы собрались в ДК имени Ленсовета, в одном из холлов, в советские времена можно было прийти в ДК и провести в холле небольшое заседание. «Судили» нас, как я и ожидал, «батька Рауш» и его ближайший сподвижник, с которым он успел к тому времени поссориться – Павел Гескин, 30-летний чистоплюй в очках, о таких, как он говорят – «изможденный «Нарзаном». Гескин пытался казаться важным. А еще две недели назад, выйдя из раушеской ассоциации, он занял у меня 450 рублей на издание своей газеты «Февраль», «анархо-либеральной». Я одолжил ему деньги из нашей «партийной кассы», часть денег с продажи находилась у меня.

Тогда приезжал в Ленинград Андрей Исаев. Мы сидели втроем на чьей-то квартире, какого-то представителя «демшизы», сторонника Марины Салье, что ли.

- Я теперь я понимаю, что Дима был прав, споря с Раушем, - говорил Гескин. – мы весь год проболтали, а Дима распространил 12 номеров газеты, а около 40 тысяч экземпляров.

Когда Гескин попросил в долг, я понял, зачем он меня нахваливал. Он даже говорил о сотрудничестве его группы с АКРС. Я деньги дал. У Гескина незадолго до этого родился второй ребенок, его семья жила в одной квартире с родителями жены, ему было тяжело. Он выглядел подавленным. Чтобы взять деньги, он не поленился заехать ко мне. И теперь мне предстояло доказывать, что Вольберг должен отдать РПЯ половину «партийной кассы», учитывая и те 450 рублей, что я одолжил Паше на издание «Февраля».

РПЯ представлял я, Леша Бер и, кажется, Янек.

Как и следовало ожидать, «суд» постановил, что мы не имеем права даже на часть денег, так как мы порвали с анархизмом, а деньги заработаны благодаря продаже анархической газеты. На «суд» произвел впечатление и рассказ Вольберга о том, как я угрожал его подруге.

Я выслушал спокойно решение «суда» и сказал:

- Отныне я считаю вас всех контрреволюционным сбродом. Вы просто шпана. Если вы будете мешать РПЯ бороться с режимом, мы предпримем соответствующие меры.

Гескин попытался саркастически улыбнуться, но у него плохо это получилось, он был трусом, этот Гескин.

- А ты, Паша, просто чмо.

- Но, но, без оскорблений! - Рауш поднял грозный голос.

- Да ладно, Петя, не на митинге.

У нас оставалось рублей сто с продажи газет, которые я еще не успел отдать в «казну», а также почти весь тираж последнего номера «Черного знамени» со статьей Пьера. Ничего не осталось делать, как активно распространять его, а затем на вырученные деньги издать марксистскую газету. За месяц мы решили задачу: в нашей кассе накопилась новая тысяча. Что касается Вольберга, то к ноябрю он издал-таки 13 номер «Черного знамени», но затем дело заглохло. Как мне рассказывал мне потом Саня Чалый, Илья, брошенный всеми любовницами, ушел в запой, оставшиеся деньги пропил, а тираж «Черного знамени» сдал во вторсырье, чтобы выручить талоны на стиральный порошок.

Глава 3

Троцкистское нашествие