Читаем Пушкин и его современники полностью

* О черкесской песне: "На берегу заветных вод" Пушкин пишет Вяземскому: "Кубань - граница. На ней карантин и строго запрещается казакам переезжать об'он'пол. Изъясни это потолковее забавникам "Вестника Европы".[31] Точность стихового слова сейчас не ощущается. Ср. пушкинское объяснение словоупотребления в "Бахчисарайском фонтане" "пронзительных лобзаний": "Моя грузинка кусается... это ново". [32]

** Здесь можно говорить о влиянии приемов Байрона.

*** Ср. книгу В. М. Жирмунского "Байрон и Пушкин" (Из истории романтической поэзии) ". Л., 1924, представляющую собой наиболее полный пересказ всех подражаний "Кавказскому пленнику" в поэзии 20-х и 30-х годов. Подражаний было очень много. Значение их в книге не выяснено.

Этот путь последовательно довел Пушкина до поэмы-фрагмента в "Братьях-разбойниках". Основанная на действительном происшествии, свидетелем которого был сам Пушкин в Екатеринославе, фабула есть дальнейшее углубление непосредственной связи с конкретным материалом. Сюжет оказался tour de force, виною этому полное исчезновение авторского лица и ведение рассказа через героя: для лирического сказа от имени героя не оказалось лексического строя; этот строй колеблется в поэме между "харчевней", "острогом" и "кнутом", с одной стороны, стилем "байронической элегии", с другой. "Снижение" героя, взятого с натуры, оказалось достаточно нейтрализованным этим обстоятельством. Но здесь Пушкин делает попытку добиться интонации действующих лиц, и этот опыт краткой прерывистой речи героя, иногда переходящий в словесный жест, используется им позднее.

В "Бахчисарайском фонтане" Пушкин точно так же использовал материал путешествия, но впервые в эпосе прикоснулся к историческим материалам, правда, в виде предания: он "суеверно перекладывал в стихи рассказ молодой женщины". [33] Материал восточного предания дан условно, и намеренно условно: "Слог восточный был для меня образцом, сколько возможно нам, благоразумным, холодным европейцам... почему я не люблю Мура? - потому что он чересчур уже восточен". [34] Авторское лицо в поэме обратилось в регулятор колорита, и отступления приобрели функцию именно этого осмысления чужого материала, иногда осмысления иронического:

Автор - лирический проводник-европеец по Востоку, и эта его текстовая роль дала материал для лирического конца поэмы. В соответствии с этим авторское вмешательство в действие выражается в вопросах и ответах, "описывающих" самые действия. Метод описания, приложенный к сюжету в "Кавказском пленнике", обратился в полное завуалированно фабулы. Даже самое разрешение фабулы поставлено под знак вопроса (ср. Вяземский: "Творение искусства - обман. Чем менее высказывается прозаическая связь в частях, тем более выгодны в отношении к целому" [35]). Здесь впервые появились те точки а la ligne, * которые заменяют текст и мотивируют фрагментарность. Снова наличествует вставной номер - "Татарская песня". Вместе с тем в поэме продолжались те же методы работы, что и в "Кавказском пленнике". Пушкин привлекает к изучению материалы ("Histoire de Crimйe", "Тавриду" Боброва). Вяземский говорит со слов Пушкина, что он "пишет... поэму "Гарем" о Потоцкой, похищенной которым-то ханом, событие историческое". [36] Посылая поэму Вяземскому, Пушкин в качестве материала для предисловия или послесловия приложил "полицейское послание". [37] Рисунок фонтана не был приложен к изданию только потому, что все это "верно описано в поэме". К изданию были приложены примечания документального характера из книги Муравьева-Апостола - "Путешествие по Тавриде". Однако документ противоречит фабуле поэмы. В нем говорится о мавзолее прекрасной грузинки, жены хана Керим-Гирея ("новая Заира... она повелевала... но недолго: увял райский цвет в самое утро жизни своей"). "Странно очень, - пишет Муравьев-Апостол, - что все здешние жители непременно хотят, чтобы эта красавица была не грузинка, а полячка, именно какая-то Потоцкая, будто бы похищенная Керим-Гиреем. Сколько я ни спорил с ними, сколько ни уверял их, что предание сие не имеет никакого исторического основания и что во второй половине XVIII века не так легко было татарам похищать полячек, - все доводы мои оставались бесполезными". ** Здесь интересно цитатное указание самого Пушкина на неисторичность предания, а также и то, как распределились в две фабульные линии две версии, историческая и легендарная, об одном лице: "грузинка или полячка" стали в фабуле грузинкой и полячкой.

* В строке (франц.). - Прим. ред.

** И. М. Муравьев-Апостол. Путешествие по Тавриде в 1820 г. СПб., 1823, стр. 118-119.

Условная фабула в сочетании с условными героями вытравили "документальность", [38] застилизовали ее. Может быть, в том обстоятельстве, что самые методы работы не развились, причина того, что сам Пушкин ставил "Бахчисарайский фонтан" ниже "Кавказского пленника". [39]