Читаем Птичий отель полностью

Как оказалось, на этом наша общая с ней история не закончилась. И вот, много-много лет спустя мы сидим с ней за столиком у Гарольда, и она признается, что всегда помнила обо мне.

Правда, она ничего не делала, чтобы отыскать меня.

– Сначала я была в полном ужасе, – призналась она. – И еще мне было стыдно. Я прекрасно понимала, что если меня арестуют, то я все равно тебя потеряю. А я не хотела, чтобы ты всю жизнь ездила на свидания к матери-преступнице.

Да, но, по крайней мере, она бы у меня была. И я не считала бы ее погибшей.

– Время шло, и вернуться становилось все сложнее.

Она придумала себе другое имя. Никакой социальной карты, никакой биографии. Чтобы не привлекать к себе лишнего внимания, приходилось брать работу, не требующую документов. Она убиралась в чужих домах, два года перебивалась с хлеба на воду в штате Орегон, потом занималась сборкой яблок и клубники для одной фермерской семьи.

У этой семьи был сын-инвалид, и моя мать хорошо с ним ладила, потому-то ее и наняли ухаживать за ним. Она прожила в доме этих фермеров около пятнадцати лет, пока сердце Рики – так звали инвалида – не остановилось. Умер он пять лет назад, и моя мать снова оказалась без крыши над головой.

Пару лет назад судьба закинула ее в округ Гумбольдт, на плантацию конопли. Людей там не жалели, и им приходилось работать по шестнадцать-восемнадцать часов, горбясь над столом и перебирая стебли с листьями и отделяя их от семян. Но по меркам моей матери, никогда не работавшей «в белую», деньги платили очень даже неплохие.

– Нас везли туда с мешками на головах, чтобы мы не запомнили дорогу и никому не разболтали, – объясняла мне Диана. – Погрузили как скот и тронулись в путь. Таких людей зовут триммерами. Жили мы в металлических сборных модулях «хижины Квонсет»[204], внутри дышать нечем, и мы набились туда как сельди в бочку.

В основном триммерами работала молодежь, но были и возрастные вроде нее, которые старались держаться вместе.

– Когда по много часов перебираешь листья конопли, начинаешь ловить легкий кайф, – рассказывала мне Диана. – Не так, как при курении, но все же. Словно ты не тут, а где-то там. Впрочем, это мое обычное состояние.

Находясь в бегах все эти долгие годы, Диана научилась не заводить друзей, по крайней мере близких друзей. (Тут я могла бы сказать: О да, как мне это знакомо.) Потому что, если прикипаешь к человеку, хочется с ним пооткровенничать, а Доон не могла себе такого позволить. Зато, ухаживая столько лет за Рики, ей не приходилось врать ему, потому что сам он не мог общаться.

Примерно такая же ситуация была у меня с Уолтером.

На плантации Доон познакомилась с ровесницей, которая приезжала туда каждый год из какой-то деревни в Центральной Америке. Заработанных ею денег хватало на год. Женщина та призналась Доон, что удочерила девочку, которая на период ее отсутствия находится у своих родственников.

Доон не задавала лишних вопросов, зная лишь, что Райя обожала этого ребенка. С первых же дней она только и говорила, что скоро вернется домой к своей доченьке Алише. Конечно же, в связи с этим Доон не могла не вспомнить про меня.

Они с Райей проработали бок о бок три сезона подряд. Сортируя коноплю, Райя о многом рассказывала, а моя мать молча слушала. И вот однажды Райя рассказала Доон об американке, содержащей в их деревне отель.

– Забавно, но эта Ирен – вылитая ты, только лет на двадцать моложе, – сказала Райя.

– Она сказала «Ирен», но я сразу поняла, что это ты, – поделилась со мной Доон. – Знаешь, мне часто снился такой сон, будто ты живешь где-то возле озера. А когда Райя упомянула, что ты много рисуешь цветными карандашами, я даже не удивилась. Ведь ты с самого детства этим увлекалась.

В октябре, в самый разгар работы, у Райи случился приступ, и ее отвезли в больницу. Доон была рядом, когда врач сказал Райе, что у нее рак. Она же не отходила от нее до самой ее смерти.

После ухода Райи Доон знала, как ей поступить дальше. Долгие годы она боялась искать меня, но теперь она потеряла Райю – а ведь именно история об Алише и открыла шлюзы в ее душе, изменив все.

Доон с Райей были почти ровесницы. Обеим за шестьдесят, обе худые, почти без зубов. Поэтому, когда она предъявила на границе паспорт Райи (а ведь если бы ФБР знало, что она осталась жива, ее портреты висели бы на каждом углу), никто особо и не всматривался.

Через шесть дней (да-да, я знала: сначала долго едешь на одном автобусе, потом пересаживаешься на другой, а потом плывешь на лодке) она ступила на берег Эсперансы.

Прежде всего Доон намеревалась увидеться с Алишей и передать ей предсмертное письмо Райи, деньги за одиннадцать дней работы на плантации, которые она успела выручить до госпитализации (никаких других накоплений у нее не было) и серебряную цепочку с брелоком «За мир». Это была единственная ценная вещь, которую Доон обнаружила в ее дорожной сумке, если не считать крючка для вязания.