Читаем ПСС (избранное) полностью

В наши дни поэт в России меньше, чем поэт. Он производит тексты для внутреннего пользования, его аудитория – критики и филологи, а также другие поэты (чаще всего – поэты-филологи, пишущие критику). Безумную веру в то, что это не навсегда, способно пробудить лишь собрание сочинений Всеволода Емелина.

Сборник, которому издатели дали сложное немецкое название «Gotterdammerung» (в переводе на русский – «Сумерки богов»), с куда большей вероятностью может закрепить уже сложившееся отношение к Емелину, нежели изменить его. Те, кто любит его стихи, полюбят еще сильнее. Те, кто считает Емелина выскочкой, конъюнктурщиком, фашистом, антисемитом и отказывает ему в праве называться поэтом, лишь укрепятся в своем мнении, да и вообще, скорее всего, не возьмут этот сборник в руки. Конечно, не следует забывать о самом главном: благодаря «Сумеркам богов» кто-то прочтет (и уже прочел) Емелина впервые, но четкое разделение на поклонников и «антипоклонников» от этого вряд ли исчезнет, просто тех и других станет больше.

С другой стороны, даже те, кто хорошо знаком с творчеством Емелина, могут много почерпнуть из этой книги, где в хронологической последовательности представлены все его зрелые вещи. Одно дело – натыкаться на разрозненные стихи культового автора в Интернете или помнить несколько самых известных его текстов, и совсем иное – получить возможность проследить его путь от первых постсоветских стихов к совсем недавним, от начала 1990-х к концу 2000-х.

На протяжении всего этого времени и особенно в 2000-х Емелин, в числе прочего, занимался примерно тем же, чем Дмитрий Александрович Пригов: уловлял в сеть своей поэзии мифы массового сознания, этих огромных нелепых чудищ, чтобы затем вывести их на невидимую арену и устроить с помощью укрощенных монстров грандиозное цирковое шоу.

Как и Пригов, Емелин демонстрирует ключевые образы социокультурной реальности, управляющие мышлением и поведением современников, работает пересмешником, доводя до абсурда навязшие в зубах идеологемы и тренды. Берет картинки, из которых будет состоять хроника эпохи, и превращает их в карикатуры. Сюрреалистично фантазирует, основываясь на фольклорных мотивах. С отечественными литературными фетишами обращается тоже совершенно по-приговски, или, скорее, по-кибировски: «Запахло над страной XX съездом. / Он кудри отпустил, стал бородат, / Пошел служить уборщиком подъезда / И оду «Вольность» отдал в самиздат». Это, разумеется, о Пушкине.

Сборник, которому издатели дали сложное немецкое название «Gotterdammerung» (в переводе на русский – «Сумерки богов»)

Емелин наследует московским концептуалистам и в самом тонком аспекте. В его стихах комическим эхом отдается современный ему язык: язык СМИ, интеллигенции и власти. Но если Пригов и Кибиров в свое время препарировали штампы позднесоветской пропаганды, то под емелинский скальпель попадает нынешний либеральный дискурс, вопреки распространенному мнению вовсе не стушевавшийся, а заново расцветший в эпоху стабильности. Впрочем, ничуть не меньшее внимание уделяется и новой официальной риторике.

«Gotterdammerung» – пересмешническая энциклопедия языковых мемов 1990-х и 2000-х: от «Менатепа», «контрактника» и «эксклюзивного дистрибьютора» до «нанотехнологий» и выражения «шакалить у посольств».Емелинская ирония тотальна. Сочиняя, к примеру, памфлеты-обращения в адрес отечественной либеральной общественности и западных оппонентов российского внешнеполитического курса, он не только смеется над адресатами, но и пародирует позицию того, кто все это произносит, создает шарж на условного носителя консервативных ценностей. 

Но было бы ошибкой видеть в Емелине всего лишь остроумного ирониста. Емелин – поэт куда более сложной и редкой природы. Пародийность как ни в чем не бывало уживается у него с величайшей серьезностью. Когда он говорит от имени народа, собирающегося спросить кое с кого за экономические притеснения и имеющего право на традиционные алкогольные пристрастия, в этом можно усмотреть отрефлексированную позу, но никак не пародию или шутку.

Поэтическая речь Емелина – одновременно и ехидная имитация общественной дискуссии, и всамделишное участие в ней на правах народного трибуна. Такое вот двойное кодирование, не снившееся никаким концептуалистам. А принципиальное для Емелина попрание политкорректных табу – акт в каком-то смысле не менее дерзкий, чем нарушение официозных норм со стороны «непечатных» авторов 1970–1980-х.