И по-прежнему без отдыха петляли по лесу каплуновцы, обманывая разведчиков из дивизии СС «Викинг». А когда все же сталкивались с эсэсовцами, четверо поляков, таких же голодных, измученных, как и партизаны, отстреливались из новеньких английских «стенганов» и вновь пропадали в зарослях…

«МАРЕК»: «11 мая мы отправили в Москву драматическую радиограмму, в которой сообщали, что находимся в тяжелом физическом состоянии, в самых неприятных условиях… Каждый лишний час мог оказаться критическим…»

«ТАДЕК»: «8-13 мая. Все строим аэродром, а ночью ждем самолета. Тягостные, безнадежные часы ожидания мы скрашиваем печеной картошкой. С каждым днем все мы голодаем все больше, потому печем и поедаем огромную массу картофеля. Едим его даже тогда, когда он сгорает в угольки. Кто-то философски заметил, что уголь весьма полезен для желудка…»

Это последняя запись в дневнике «Тадека», верного хроникера большого похода по вражьим тылам.

Самолеты летят через фронт

Подполковник Орлов-Леонтьев вынужден был окончательно отказаться от полета. Совсем скрутила его болезнь. Несмотря на режим радиомаскировки, введенный на «подскоке» с самого начала операции, он решил связаться с Центром. «Вова» передал Центру такую радиограмму: «13.5.44 не летали. При хорошей погоде 14 мая к Каплуну полетят «Спартак» и «Лена». Командиром группы назначается «Спартак». Он сориентирован после отправления на Большую землю четырех польских представителей остаться в тылу противника и вести работу самостоятельно. В соответствии с Вашими требованиями «Спартак» мною проинструктирован по стоящим перед его группой задачам. «Спартак» заверил командование, что поставленные группе ответственные задачи будут выполнены. 14.5.44. Леонтьев».

Итак, командование назначило меня командиром группы. Такой ответственной, сложной комплексной операцией мне еще никогда не приходилось руководить, хотя я уж и не помнил, во скольких переплетах побывал за два с лишним года работы в разведке. Если операция пройдет гладко — прекрасно. А если немцы собьют один или оба самолета, если мы не найдем в лесу за линией фронта братьев-поляков, если мы не сможем до зари отправить обратно самолеты! Мерещились и гибель в объятом пламенем самолете, и плен, и пытки в гестапо. Трудно на войне людям с воображением!..

При свете фронтовой коптилки в отеле «Веселая жизнь» я написал письмо матери. Оно сохранилось, это письмо, и я привожу его здесь полностью. Вот что написано карандашом на двух вырванных из блокнота пожелтевших от времени страницах:

«14 мая 1944 года

Дорогая мама!

Пишу тебе, быть может, последнее письмо на аэродроме, откуда я улетаю в немецкий тыл. Тебе передаст это письмо майор из Генерального штаба в Москве, который улетит обратно, как только проводит меня.

Аэродром этот находится в Западной Украине, недалеко от Ковеля. Я готов был к полету последние полтора месяца, но различные обстоятельства задерживали вылет. Каждый день сидел я на аэродроме, но погода был нелетной. Сначала я должен был лететь с одним подполковником в группе из четырех человек, но теперь лечу вдвоем с радисткой.

Командование оказало мне большое доверие, так как посылает меня на очень серьезное задание.

Риска и опасности будет меньше, зато больше тяжелой работы.

Я лечу в партизанский отряд, а потом отправлюсь я Польшу.

Я сделаю все, чтобы выполнить задание. Или грудь в крестах, или голова в кустах.

На этот раз я не буду прыгать с парашютом — самолет летит с посадкой.

Но еще неизвестно, что опаснее — партизанский аэродром не внушает доверия.

Чувствую себя хорошо, даже очень — рана в порядке..

Главное, Родина верит в меня и дает мне настоящее задание.

Ладно, любимая мама! Не забывай меня. Поцелуй за меня сестер — Лялю и Ирочку.

Если сможешь, передай все это моей дорогой Тамаре. Я все еще надеюсь, что когда-нибудь она станет моей женой.

Горячо обнимаю и целую, люблю, твой сын.

Р. S. Наилучшие пожелания всем моим друзьям!»

Наспех написанное письмо я свернул треугольником, «Лена» тоже написала родителям, эвакуированным куда-то из ее родного Батайска. Мы вручили наши письма майору Савельеву уже у самолетов.

— Все будет хорошо, — оптимистически заверил меня майор. — Боевая ситуация, конечно, довольно острая, но ничего… Я надеюсь на тебя, Кульчицкий, крепко надеюсь!..

В этот раз по документам я «Кульчицкий». А «Спартаком» для Центра я стал давно.

В сумраке над аэродромом еще носились стрижи.

Мы молча обнялись с майором, понимая, что этот полет в тыл врага может оказаться моим последним полетом.

У самолетов, молча покуривая, стояли авиатехники. И от них тоже зависел успех всей нашей операции.

— Ну, «Спартак»! — взволнованно проговорил подполковник Леонтьев. — Крепко обнимаю тебя. Знаю, не подкачаешь! Ни пуха тебе, ни пера!..

— К черту, к черту!.. — Вот и вся моя прощальная речь перед вылетом в тыл врага.

Майор и подполковник жмут руку пилотам. Они в шлемах, в американских авиационных куртках из коричневой кожи на меху.

До костного хруста обнял меня Африкант Платонович, поцеловал трижды по-русски, щекоча усами:

— До скорой встречи, брат!