Множественное прошлое субалтернов тем самым действует как дополнение к множественному прошлому историка. Оно дополнительно в дерриданском смысле: оно позволяет истории как дисциплине быть такой, какая она есть, и в то же время помогает понять, где находятся ее пределы. Привлекая внимание к пределам историзации, субалтерное прошлое помогает нам дистанцироваться от деспотических инстинктов академической науки – идеи, что историзировать можно всё или что историзировать нужно всегда. Множественное прошлое субалтернов возвращает нам понимание того, что польза, которую приносит модерное историческое сознание, небезгранична. Некогда Гадамер хорошо сказал об этом при обсуждении философии Хайдеггера: «Исторический опыт, которым мы обладаем… лишь в небольшой степени охватывается тем, что мы называем историческим сознанием»[284]. Субалтерное прошлое напоминает нам, что именно отношение со-временности между не-модерным и модерным, общее и постоянное «сейчас». Оно выражает себя в исторической плоскости и одновременно имеет онтологический характер, позволяя историческому времени развертываться. Это онтологическое «сейчас» предшествует историческому разрыву между «там-и-тогда» и «здесь-и-сейчас», который исторические методы одновременно и предполагают, и устанавливают. В основе нашей способности историзировать лежит наша способность не делать этого. Мы обладаем точкой входа во времена богов и духов – времена, выглядящие совсем по-другому в сравнении с пустым, секулярным и гомогенным временем истории – благодаря тому, что эти времена не полностью нам чужды; начнем с того, что мы в этих мирах обитаем.

Герменевтика историка, как предложил Гумбольдт в 1821 году, проистекает из невысказанной, но подразумеваемой предпосылки идентификации, которая впоследствии дезавуируется в субъектно-объектном отношении. То, что я называю множественным прошлым субалтернов, может быть помыслено как косвенные свидетельства (получаемые нами в процессе конкретной деятельности по историзации) об общем, неисторизируемом, онтологическом «сейчас». И это «сейчас», как я постарался показать, фундаментальным образом разрывает серийность исторического времени и делает каждый отдельный момент исторического настоящего несостыкованным с самим собой.

Часть вторая

Истории принадлежности

Пятая глава

Домашнее насилие и рождение субъекта

Литературный журнал «Экшан», издающийся в Калькутте, опубликовал в одном из номеров за 1991 год очерк под названием «Байдхабья кахини» – «Сказки вдовства»[285]. Автор очерка – Калиани Датта, бенгалка, с 1950-х годов собирает у знакомых пожилых бенгальских вдов истории о том, какому давлению и маргинализации они подвергались после смерти мужа. В статье Датты рассказы вдов воспроизводились их собственными словами, на основе записей, сделанных в ходе неформальных интервью. Исследование Датты не было поддержано или инициировано ни одной академической институцией, но оно показало, как глубоко укоренено в модерном бенгальском обществе желание засвидетельствовать и задокументировать страдания в угоду интересам читающей публики. Это желание и архив, сложившийся благодаря ему за последние сто лет, стали частью модерности, начало которой положило британское колониальное правление в Индии XIX века.

За желанием документальной фиксации стоял образ бенгальской вдовы из индуистской семьи высшей касты как общий символ страдания. Сам по себе этот символ – абстракция относительно недавнего времени. Разумеется, женщинам в бенгальских семьях из высших каст случалось оставаться вдовами и ранее. Верно и то, что с незапамятных времен существовали малозаметные, но пагубные обычаи, регулирующие и подчиняющие жизнь вдов. Это не означает, что каждая бенгальская вдова высшей касты страдала одинаково и в равной степени на протяжении всей истории или что положение вдов не менялось с течением времени. Многие вдовы добивались неоспоримой власти в семье за счет добровольного соблюдения всех предписанных режимов и ритуалов вдовства. Многие также сопротивлялись общественным предписаниям, нацеленным на контроль за их жизнями. Кроме того, снижению уязвимости положения вдов способствовали женское образование, участие женщин в общественной жизни, последующее снижение доли детских браков и общий рост продолжительности жизни. Частный проект Калиани Датты по записи голосов некоторых из вдов сам по себе служит свидетельством исторических изменений, которые невозможно отрицать.