Читаем Провинциализируя Европу полностью

Оценка масштабов этой проблемы привела к серии попыток выстроить истории по-другому, допустив некоторую меру равноправия между историями историков и другими конструкциями прошлого. Некоторые ученые сегодня по-разному исполняют (perform) пределы истории: преобразуя прошлое в художественные произведения, экспериментируя с тем, как фильмы и история могут взаимно пересекаться в рамках новой дисциплины – культурологии (cultural studies); изучая скорее память, чем просто историю, играя с формами письма и используя другие подобные приемы[271]. Вид академического консенсуса относительно методов историка, который некогда, скажем, в шестидесятые годы был представлен (по крайней мере, в англо-американских университетах) курсами по «теории» и «методам», систематически кормившими студентов Коллингвудом, или Карром, или Блоком в качестве основы интеллектуального рациона историка. Теперь эта основа начала подвергаться сомнению, по меньшей мере теми, кто занят написанием историй маргинализированных групп или не-западных народов. Это совершенно не обязательно ведет к методологической анархии (хотя некоторые чувствуют себя настолько неуверенно, что боятся и этого) или утрате актуальности Коллингвудом и его коллегами. Но это действительно означает, что вопрос Э. Х. Карра «Что такое история?» нужно задавать снова, исходя из потребностей нашего времени. Давление плюрализма, присущего языкам и приемам историй меньшинств, привело к методологическим и эпистемологическим сомнениям в самих основах исторического письма как рода занятий.

Только будущее покажет, как разрешатся эти вопросы, но одно уже ясно: вопрос о включении меньшинств в национальную историю оказался гораздо сложнее, чем простая операция по применению уже отработанных методов к новому массиву архивов и добавлению результатов к существующей коллективной историографической премудрости. Аддитивный, «строительно-блочный» подход к знанию дал сбой. Остался открытым вопрос: существуют ли опыты прошлого, которые невозможно ухватить академическими методами или которые по меньшей мере показывают пределы академической науки?. Опасения, будто подобные вопросы приведут к всплеску иррационализма, что по всей исторической ойкумене распространится постмодернистское безумие, кажутся преувеличенными, поскольку академическая наука сохраняет прочные связи с позитивистскими импульсами модерной бюрократии, судебной системы и инструментами правительственности. Хобсбаум, например, свидетельствует о тесной связи истории с правом и другими инструментами государственной власти. Он пишет: «судебные процедуры, настаивающие на примате доказательств столь же уверенно, как и исследователи истории показывают, что различие между историческим фактом и ложным утверждением не является идеологическим. <…> Когда невиновного обвиняют в убийстве, и он хочет доказать свою невиновность, ему требуются не мастерство „постмодернистского“ теоретика, а методы старомодного историка»[272]. Именно поэтому Хобсбаум склонен настаивать, что истории меньшинств должны также соответствовать протоколам «хорошей истории», поскольку историк обращается к формам представительной демократии и социальной справедливости, которые либерализм и марксизм – пусть и совершенно разными путями – уже сделали знакомой и близкой.

Но истории меньшинств могут добиться большего. Именно под давлением усиливающегося запроса на демократию задача по производству историй «меньшинств» обретает второе измерение. Я бы сказал так: «хорошая» история меньшинств расширяет рамки социальной справедливости и представительной демократии, но разговор о «пределах истории», с другой стороны, это также разговор о борьбе за формы демократии вне государства, о попытках нащупать эти формы, которые мы пока не можем ни понять, ни представить в сколько-нибудь полной мере. Это происходит потому, что, работая в режиме повышенного внимания к множественному прошлому «меньшинств», или субалтернов, мы сохраняем приверженность разнообразию, не пытаясь свести его к какому-то всеобъемлющему принципу, говорящему от лица заранее данного целого. Третий голос мог бы объединить два разных – Гухи и лидера санталов. Мы должны сохранить оба голоса, а также разрыв между ними, оповещающий о нередуцируемой множественности нашего собственного опыта историчности.

Прошлое живое и мертвое