Читаем Провинциализируя Европу полностью

Следовательно, утверждение санталов, что Бог был главным вдохновителем восстания, по существу, необходимо антропологизировать (то есть переосмыслить как чью-то веру или сделать объектом антропологического анализа), прежде чем поместить его в исторический нарратив. Позиция Гухи в том, что касается восприятия события самими санталами, становится сочетанием антропологической вежливости – «я уважаю ваши верования, но они не мои» – и марксистской (или модерной) тенденции рассматривать «религию» в общественной жизни как форму отчужденного или вытесненного сознания. «В итоге, – пишет Гуха, – в данном случае невозможно говорить о мятеже иначе как о религиозном сознании». Но тут же спешит добавить: «то есть стоит говорить как о массовом проявлении самоотчуждения (если позаимствовать термин Маркса для описания самой сути религиозности), которое заставляло мятежников смотреть на свой проект как на движимый чьей-то волей, отличной от их собственной»[268].

Перед нами случай, который я назвал множественным прошлым субалтернов – прошлым, которое никогда не сможет войти в академическую историю как позиция самого историка. В наши дни возможна разработка стратегии многоголосной истории, в которой голоса субалтернов будут слышны яснее, чем на ранней стадии проекта Subaltern Studies. Можно даже воздержаться от поглощения этих разных голосов каким-либо одним и намеренно оставить недосказанности в нарративе (как это делает Шахид Амин в книге «События, память, метафора»)[269]. Но суть заключается в том, что историк не может быть санталом и поэтому не может привлечь сверхъестественное для описания/объяснения события.

Политика субалтерного прошлого

Выступая под знаменем историй меньшинств, мы открыли для себя множественное субалтерное прошлое, те конструкции историчности, которые помогают нам различить пределы академической истории. Почему? Потому что академическая история, как утверждают многие (от Грега Денинга до Дэвида Коэна, если ограничиться недавними работами), – только один из способов воспоминания о прошлом[270]. В статье Гухи сопротивление, которое «исторические свидетельства» оказывает попыткам историка интерпретировать прошлое (бог санталов Тхакур, оказавшийся между демократически-марксистским историком и санталами в деле решения, кто является субъектом истории), создает множественное малое или субалтерное прошлое в ходе самого процесса плетения модерного исторического нарратива. Субалтерное прошлое подобно прочным узлам, выпирающим на ровно вытканном полотне. Когда мы занимаемся историей меньшинств в рамках демократического проекта по включению всех групп и народов в основной исторический поток, мы одновременно и слышим, и антропологизируем санталов. Мы не можем написать историю изнутри позиции, которую мы считаем их верованиями. Поэтому мы создаем «хорошие», не подрывные истории, соответствующие академическим протоколам.