Ребята гуськом, стараясь не выдать своего любопытства, обошли Ивана и Веру и проследовали на лестницу. Иван проводил их растерянным взглядом и снова обратил к девушке побледневшее лицо.

— Как же так? Что же ты наделала, Вера?

— Вот приехала. — Девушка развела руками, улыбаясь смущенно и виновато. Видимо, боясь услышать от Ивана что-то страшное, непоправимое, заговорила быстро, не давая ему вставить слова: — Ты не рад, да? А я вот так — сдала все курсовые работы, подобрала все хвосты и собралась. Еще два месяца назад приехала бы, но Гришку — ты же знаешь, какой это сорванец — угораздило полететь с дерева и сломать сразу и руку и ногу. Скворешник, видишь ли, ему надо было не иначе как на самую макушку прибить, на ту, самую большую ветлу. Помнишь? Не могла же я маму одну с братишкой оставить, когда он в таком состоянии был. Что было, если бы ты знал! И так, мама еле-еле на мой отъезд соглашалась, а тут еще несчастье это на нашу голову. Ты не обижайся, Ваня! Я не писала — думала, так лучше. Я же тебя знаю, ты обязательно взвешивать бы все стал, терзаться, мамино настроение не так понять мог. А я, — без паузы продолжала Вера, — на этот раз все сама, решить хотела. И чтоб сюрприз тебе. Не прогонишь ведь теперь, а? — улыбнулась она, заглядывая в глаза Ивану. — Я уже и на старом твоем участке была. Приехала, а начальник твой бывший — Павел Федорович, да? — мне и говорит, что ты на Чукотку улетел уже. Смешной такой! И хороший. Ругал меня за тебя. И еще сказал, что любишь ты меня очень. Это правда? А потом сказал, что на Чукотку семейных не посылают пока, и если бы я раньше приехала, то тебя не послали бы. А я вот — успела! Ты же можешь завтра пойти к начальству какому-нибудь и сказать, что к тебе жена приехала? Можешь ведь, правда?

Иван молчал. Сложные и противоречивые мысли одолевали его. Сердце ликовало: приехала, любит! И с тем большим ужасом он думал: что делать, как сказать ей, что он не может, не имеет права отказываться сейчас от Чукотки. Ни перед людьми, ни перед самим собой не имеет на это права…

— Ты молчишь, Ваня? Молчишь? Я ошиблась, да? И начальник твой ошибся тоже? И уже ничего нельзя поправить? Ты должен ехать, да? На Чукотку? Ну и что же, что на Чукотку?! Ведь живут же там люди. И я буду жить! Почему же ты молчишь? Говори! Говори же что-нибудь, ну!

— Погоди, погоди, Верок. Не здесь же нам разговаривать. Пойдем ко мне.

— Нет! Говори сейчас, здесь! Нам придется ехать на Чукотку? Да?

— Но сейчас и это невозможно, Вера. Пойми: не-воз-мож-но! Поверь: я безумно, безумно рад тебя видеть! Я люблю тебя, Вера! Но ехать сейчас ты со мной не можешь. Мы же будем там жить в палатках. Каждое место на учете. Я тоже буду там жить, как все, — спать в общей палатке, питаться из общего котла…

Девушка как-то сразу вся сникла. Руки ее бессильно упали вдоль тела, плечи опустились, голова поникла. Иван не видел ее лица.

— Ты… — Она говорила трудно. — Ты даже не поцеловал меня, Иван.

Он взял ее за руки.

— Ну-ну! Выше голову, чижик! Нельзя же так! Пойдем ко мне, будем что-то придумывать!..

Вера подняла голову, рванула руки.

— Не буду! Не хочу! Не хочу я ничего придумывать!

И метнулось к двери. Иван преградил ей путь:

— Ну, нельзя же так, Вера. Нельзя!

— Оставь меня!..

12. Здравствуй, тундра!

Под крылом самолета — безбрежное, волнующееся море тундры. Волнующееся потому, что вся она в бурых волнах голых приземистых сопок. На самых высоких из них, как пена на гребнях настоящих волн, уже лежит снег. Это — первое впечатление. Потом глаза начинают различать детали. Впереди, слева, справа круглыми пудреничными зеркальцами сверкнули тундровые озерки; змеясь, выползла из какой-то подземной норы серебряная лента реки; черными островками проплывают оазисы тундры — жмущиеся к воде заросли чосении. Пустынно. Дико. Вроде и не бывал здесь никогда человек и не оставил никакого следа — ни топором своим, ни колесами, ни лопатой. Но нет, вон, кажется, петляет по склону сопки тоненькая ниточка тропы. Кто проторил ее? Зверь? Человек? Охотник или геолог? А вот, должно быть, и ответ на этот вопрос — едва приметный дымок, черный треугольничек временного жилища и, чуть в стороне, неясное, меняющее свои очертания пятно — оленье стадо.

Чем дальше уходит самолет на север, тем меньше преобладают внизу темные тона — все ниже нахлобучивают сопки снежные свои шапки и уже белеют снега в распадках между ними. Зиму от осени здесь отделяют километры, а не время.

Ребята притихли, приникнув к иллюминаторам и лишь изредка обменивались короткими репликами.

— А вон две точки на склоне видите? Дикие олени, наверное. — Это — Клава.

Витя Прохоров со своего места откликнулся:

— Разглядела! А слева от них, видишь, комар сидит и лапки потирает — замерз.

Шутку не подхватили. Из-за меня, снова подумал Иван с досадой. Неужели у меня на морде такое написано, что у всех теперь похоронное настроение?