Читаем Прости нас, Нат полностью

Я вспомнила о готовке и выпечке, о долгих часах, которые во всех домах проводили на кухне за подготовкой новогоднего пиршества. Может, это более уместно, когда по дому носятся вечно голодные дети. К моему большому облегчению, об этом я могла не беспокоиться, хотя, может, и стоило привнести немного зимнего волшебства.

Для рождественского пудинга было уже слишком поздно. Мама всегда его готовила – и называла «ромовой клецкой», насквозь пропитывая спиртным, какое только попадалось под руку. «Какое Рождество без выпивки в каждом кусочке?» – говорила она. Интересно, готовила ли она его в свое последнее Рождество, в тот год, когда я не приезжала. Видимо, я проговорилась Люку о ромовых клецках, потому что, помнится, он как-то втайне от меня готовил этот пудинг, заливая в него виски, херес и портвейн, пока не получилось кровавое месиво. Это ненасытное чудище обошлось ему, наверное, в целое состояние. Пудинг весь дрожал, как желе. На вкус он был ужасный; я ему так и сказала, но только когда он сам сплюнул обугленный кусочек в раковину. И все равно я пару дней подряд его подъедала, медленно рассасывая ложечку крепленой кашицы на языке.

Я спросила Арта, хочет ли он новогодний пудинг из магазина, но он состроил недовольную мину. Я купила нам бисквитный торт, заправленный фруктами и горами крема. Я дала немножко крема Нат на кончике пальца, и она его слизнула, отчего у меня по руке прошла мелкая дрожь. Она встала на задние лапы за добавкой, шаря руками по кухонному столу в поисках угощений. Ее макушка доставала мне до пояса, а грудная клетка уже настолько развилась, что мешала перегнуться через стол. Какое-то время мы так и стояли, пока я готовила к сочельнику брауни. И каждое движение я проговаривала вслух:

– Вот это венчик, им сбивают яйца и сахар, вот так.

Пока я их взбивала, капельки яичной смеси брызгали Нат в глаза, и она ожесточенно моргала, пытаясь защитить голубые бусинки глаз, но все-таки не отступалась от затеи поучаствовать, переминаясь с ноги на ногу, чтобы получше все разглядеть. Я раньше точно так же смотрела, как мама готовит, и ждала, когда уже можно будет сунуть палец в крепленое тесто. Я обмакнула палец в шоколадную смесь и мазнула ею губы Нат. Когда положенные полчаса в духовке вышли, мы прискакали посмотреть, что у нас получилось – мягкое, тягучее внутри лакомство. Я разрезала горячий пористый бисквит на равные квадратики, отложив малюсенькие кубики для Нат. Легонько их ощупав, я убедилась, что они остыли, и положила кубик на край стола, чтобы Нат смогла его достать.

– Дегустировать тебе. Ты ведь сама готовила.

Нат приподнялась на ногах и смахнула желанный кусочек в раскрытые челюсти. Фаланги у нее стали настолько развитые, что она могла взять кубик пальцами, если бы захотела. Но вместо этого она его подкатила, как кошка. Заметив легкую тень раздражения, я вспомнила, что мне пора удалиться. Я подставила лицо прохладному дуновению этого чувства, овеваемая крыльями всепрощения.

Как только брауни остыли, я принесла кусочек Арту с чашечкой кофе. Шторы в кабинете были распахнуты, но кромешную тьму прорезала лишь настольная лампа от Тиффани. Стены в темноте чернели. Арт сидел на полу около книжной берлоги Нат в углу комнаты; на коленях у него лежала книга в твердом переплете.

Я встала рядом на колени и, закрыв книгу, прочитала на обложке: «Гекльберри Финн».

– Скоро Рождество. Пойдем.

Арт поднял на меня глаза, и на мгновение мне почудилось, что так, наверное, смотрели мамины глаза в ее последнее Рождество. Арт был ни капельки на маму не похож, но их объединяло это выражение лица, как будто они тихо по чему-то скорбели, только не знали, как это вернуть. Руки у Арта так и лежали на бедрах ладонями вверх, как будто все еще держали книгу.

– Пойдем со мной, муженек.

Я потянула его за руку, и он, покачнувшись, встал на ноги. Арт стал легкий, точно перышко, совсем как ребенок.

Мы лежали на диване, как супруги, которым больше не о чем поговорить. Арт сидел впереди у меня между ног, как будто мы вдвоем уместились в каноэ или вместе катались на лошади. Мы вполглаза смотрели «Маппет-шоу: Рождественская сказка», а после рекламы плавно пересели на «Кошмар перед Рождеством». Арт, наверное, заснул – грудь его вздымалась, как морской прибой. Я обвила его руками, чтобы он не мерз, и поцеловала в голову – с ней я еще не успела сродниться.

От его волос пахло затхлостью, как с чердака, когда мы в первый раз его открыли. Штаны мешковато обвисли, а в вязаном бордовом свитере он и вовсе утонул. Как будто его кто-то постепенно заглатывал.

Мы пошли спать рука об руку и проспали всю ночь, так и не разжав объятий. В следующем году я обязательно выясню, какие еще прикосновения он любит.