На Вечный город надвигалась ночь. Вокруг дворца Латран заступила на дежурство вечерняя смена часовых. Свободные от дежурства стражники, как обычно, укладывались спать в своей казарме на виа Грегориа.

Но в этот вечер дверь спального помещения на первом этаже вдруг резко распахнулась от сильного удара ногой. Вошел начальник стражи Сарториус. Он был явно не в духе.

— Где француз?

Все стражники замерли при виде своего начальника. Он держал в руках ларец и рыцарский меч с плоским клинком.

— Где француз? — повторил он. — Где стражник де Лорри?

Жильбер вышел из прилегающей комнаты. Поставив ступни пятками вместе и носками врозь, приподняв подбородок, он представился, как подобает стражнику.

Подойдя к Жильберу, Сарториус грубо сунул ему в руки ларец и сказал:

— Слушай сюда! Тебя забирают для выполнения какого-то поручения. Инструкция лежит в этом ларце. Прочтешь ее — и проваливай отсюда!

Сарториусу очень не нравилось, когда папская канцелярия забирала его подчиненных для выполнения каких-либо заданий политического характера, причем без предварительного согласования с ним. А ему ведь с таким трудом удавалось подбирать солдат в эту элитную гвардию!

— Это задание решили поручить тебе, потому что ты здесь единственный, кто говорит по-французски! Как будто я этого не знал! Сказали бы мне, и я сам подобрал бы им нужного человека! Тьфу!

Сарториус возмущенно пожал плечами.

— И это тоже возьми.

Начальник стражи передал Жильберу меч. Для рядового стражника, каким был Жильбер, это было слишком ценное оружие. Не став комментировать, почему Жильберу оказывается такая привилегия, Сарториус повернулся и ушел.

Юноша открыл ларец; Внутри он увидел чеки, по которым можно было получить деньги в резиденциях ордена тамплиеров,[40] пропускные свидетельства и приказ, содержащий суть порученного ему задания: сопроводить в Рим аббата Эймара дю Гран-Селье, пребывающего ныне в замке Морвилье. Наличие печати самого Папы Римского Мартина IV свидетельствовало о том, что это задание — серьезное и срочное и что оно должно быть выполнено любой ценой. Специальные талоны гарантировали Жильберу де Лорри получение свежих лошадей в конце каждого перегона. Лицо, подлежащее сопровождению, следовало доставить в Рим не позднее чем через восемь недель.

По спине у Жильбера побежали мурашки: он едет во Францию!

2

Выехав из Драгуана, Энно Ги и Премьерфе вскоре оказались на лесной дороге, по которой молодой священник не далее как вчера шел в обратном направлении. Теперь, при ярком солнечном свете, он мог хорошенько осмотреться.

Огромные хвойные деревья стояли вдоль дороги, как выстроившиеся в шеренгу телохранители. Этот заваленный снегом лес назывался Кавальер. Нежаркое зимнее солнце заставляло сиять и переливаться гроздья сосулек и покрытые ледяной коркой ветки. Казалось, что этот сверкающий ореол ознаменовывал отъезд Энно Ги. Однако священник не поддался очарованию этого зрелища и не стал любоваться им: он знал, что если долго смотреть на отраженные солнечные лучи, то могут сильно воспалиться глаза.

Путники подъехали к тому месту, где на снегу еще были видны следы схватки молодого священника с точильщиком Гроспарми, а неподалеку стояла маленькая скульптура Девы Марии, отколовшиеся куски которой Энно Ги на скорую руку прилепил тогда снегом.

— Она снова развалится весной, — сказал он.

Премьерфе перекрестился. Они не проехали и пяти минут, а он уже пыхтел от усталости. На этой дороге не было колеи и колеса норовили сползти к обочине, где они наталкивались на торчащие корни и пеньки. При каждой очередной встряске ризничий все яростнее проклинал свою судьбу.

Энно Ги, не в пример ризничему, оставался спокойным. Он погрузился в свои мысли и был сосредоточенным, как гусеница, плетущая свой кокон. Ги лишь изредка бросал взгляд в глубь леса, когда раздавался хруст сухой ветки или хлопанье птичьих крыльев.

Так они и ехали некоторое время по лесной дороге — молча и очень медленно.

Подобная невозмутимость раздражала Премьерфе. Молчание было для него просто физически невыносимо. Непринужденная беседа, или хотя бы периодический обмен репликами, или, в конце концов, хоть какой-нибудь окрик — любой звук казался ему самым лучшим средством для ослабления того неприятного чувства, которое возникло где-то у него внутри, в животе, постепенно охватывая все его существо и перерастая в панику. Поэтому Премьерфе начал рассуждать вслух, тараторя быстрее, чем сойка. Энно Ги упорно молчал, и лишь на его лице появилось выражение недовольства. Ризничий первым делом высказал все, что думал о своей супруге. Вот ведь чума! Она нарочно положила им в мешки мало еды. И это в такую стужу! Да они околеют от голода! Ему ведь предстоит возвращаться назад, причем одному, да еще затянув потуже поясную веревку, чтобы ряса не болталась вокруг его исхудалого живота! Это она специально прибегла к такой уловке, чтобы он не задерживался в пути! Или, чего доброго, она хотела заставить их повернуть обратно, так и не доехав до той деревни! Вот ведь мегера! Ну просто настоящая мегера!

— Вы умеете охотиться, святой отец?