Он открыл коробку, и его глаза вдруг засветились радостью. Ильзонда тоже улыбнулась. В коробке Энгерран увидел свой украшенный драгоценными камнями крест Туниса и свой нагрудный крест. А еще там было письмо, написанное рукой канцлера Артемидора.

Канцлер благодарил Энгеррана за неоценимую помощь, которую он оказал Римско-католической церкви и всему христианскому миру, и освобождал его от обещаний, данных им в Риме. А еще Артемидор заверял дю Гран-Селье в своей неизменной поддержке. Канцлер был в курсе подозрений, возникших в Лувре относительно дю Гран-Селье, и последовавших разбирательств. Артемидор рассчитывал уладить все проблемы, возникшие у старого рыцаря, при помощи одного маленького документа, представляющего собой прекраснейший образец бюрократической изобретательности: к письму прилагалось официальное соглашение между престолом святого Петра и Энгерраном III дю Гран-Селье. Согласно данному соглашению, для войска Папы Римского его администрация покупала у Энгеррана всех его боевых коней — и тех, которые есть, и тех, которые еще только будут выращены в Морвилье в ближайшие пятнадцать лет. Тем самым дю Гран-Селье становился эксклюзивным поставщиком лошадей для конюшен Папы Римского. В этом соглашении (в нем задним числом была проставлена соответствующая дата) фигурировала денежная сумма, которой вполне можно было оправдать небывалые расходы шевалье Азура на приобретение земель. Этих денег, кроме того, вполне хватало на уплату затребованных из Парижа податей в королевскую казну. Подобный поступок канцлера позволял уберечь доброе имя и честь Энгеррана.

Дю Гран-Селье прочел соглашение и улыбнулся, увидев ниже текста свою подпись и свою фамильную печать. Они были подделаны так искусно, что их было невозможно отличить от настоящих…

Старик стал думать об Артемидоре. За внешней холодностью, кажущейся черствостью и стремлением держать дистанцию — качествами, отличавшими любого политика, — Энгерран узнал Ора де Брейака, друга своей юности, с которым он провел несколько лет на Мальте. Этому человеку Энгерран два раза спасал жизнь.

Теперь Артемидор обеспечил своему старому товарищу возможность безмятежно провести остаток своих дней. Шевалье Азур мог спокойно ждать прихода смерти, являясь заслуженным обладателем креста Туниса, с которым он как будто никогда и не расставался.

Энгерран посмотрел на жену, и выглядел он уже не таким отчаявшимся. У него было странное ощущение: он одновременно и радовался, и печалился. Его пощадили — его, но не других.

— Ну вот и все, — сказал он, обняв Ильзонду.

23

А тем временем в Риме трое францисканцев привели викария Шюке во дворец Латран.

Для разговора со святейшим отцом викарий снова облачился в монашескую рясу и взял с собой свои объемные записи. Его провели в личную часовню Папы, и он стал там ждать Мартина IV.

Мартину было около сорока лет. У него был кроткий и благодушный вид, как у монахов, проводящих жизнь в молитвах и самосозерцании. Глава католической церкви появился перед Шюке в своем самом простом одеянии: на его шелковой рясе не было никаких роскошных украшений, приличествующих его должности, за исключением красивого нагрудного креста. Чтобы выслушать исповедь Шюке, он оделся как обычный кюре.

В часовне не было кабинки для исповедания, а потому викарию пришлось опуститься на колени у ног Папы и начать свою исповедь при ярком свете десятков свечей, горевших в часовне.

После обычного вступления понтифик задал вопрос об установленных Шюке фактах. Викарий начал рассказывать историю своего бывшего патрона. Папа слушал с закрытыми глазами.

Роме, сын Пона де Акена, воспитывался матерью вместе со своими братьями и своей сестрой в городе Труа, вдали от соблазнов развратной парижской жизни. Его мать — очень набожная женщина — не позволила ни одному из своих сыновей выбрать карьеру военного: по ее мнению, все они должны были стать священниками или монахами.