«Ты опоздал», – прошипел мстительный голос.

Олег вскинул фонарик. Луч озарил Земляную мать.

18. Мать

Мать громоздилась на сводах пещеры – трехметровая туша, намертво встроенная в камень. Гигантская тварь, колышущийся студень, медуза, которой поклонялись жрецы дохристианской эпохи, а священники отрекались от византийского Бога, узрев чудовище на потолке, складки и бугры лоснящейся плоти. Гладкую коричневую шкуру матери покрывали черные разводы, как узор на спине скумбрии. Но она не была ни рыбой, ни зверем, ни растением, а чем-то средним – паразитом из времен темных и безлунных. Единственный выпученный глаз, величиной с блюдце, моргал на брюхе. Слизистая пленка смыкалась и размыкалась. Багровая радужка мерцала вокруг черного зрачка.

– Что это за уродство? – простонала Надя. И вскрикнула вдруг, заслоняясь ладонями.

Шелест в голове усилился троекратно: он угрожал, проклинал, приказывал подчиниться. Жгуты, растущие из пятнистой массы, пульсировали, и кокон плотнее обхватил дремлющую пленницу.

Мать раздувалась, негодуя. Производство потомства ослабило ее, телепатические команды расшибались о волю двух наглецов, вторгшихся в гнездо. Но она чуяла: раб спешит на помощь. Тот мальчик, что ловил ящериц возле утеса и нашел вход в пещеру – потому что она позволила ему найти! – он оказался легкой добычей. И когда у него случился припадок, морок прокрался в незащищенную душу, подчинил себе. Оставалось дождаться, пока созреет девочка – материал для создания детей.

А девочка была чудесной. Столько насыщающего света, столько пламени, что оно до сих пор не угасло. Пожалуй, даже дочь купца, умевшая оживлять птиц и говорить с лосятами, не пылала так ярко.

Складки разошлись, мерзко хлюпая. Из матери стали выскальзывать угольные тени. Они грациозно приземлялись на камни, перебирали конечностями. Три ужасные химеры, нечто среднее между пауками и дикобразами. Величиной с мастифов, они имели брюха-луковицы и утыканные жесткими иглами спинки. Вместо голов – гроздья глаз, над которыми неустанно шевелились по три суставчатых отростка, словно передние ноги богомола. Заканчивались отростки стержнями, похожими на лезвия кос.

Надя завизжала, отпрыгивая к стене. Олег заслонил ее собой, рывком кисти выбросил из рукояти телескопические трубки. Ради сестры, ради подруги он готов был драться с чудовищами до последней капли крови.

Надин фонарик погас. Одного фонаря не хватало, чтобы держать в поле зрения сразу всех химер. Пока луч бил в ближайшего врага, отвратительные собратья подкрадывались с боков. Стержни кололи затхлый воздух.

– Рискните! – заорал Олег. Дубинка вжикнула, чертя дугу. В полумраке казалось, что она обзавелась дополнительными сегментами и достигает в длину доброго метра. Шарик-набалдашник рубанул по отросткам, отразил выпад, будто человек и порождение ночи фехтовали. Второй луч вклинился в мрак, хлестнул по силуэтам. Надя собралась и включила фонарь.

– На!

С сочным чавканьем шарик угодил в паучье рыло. Месиво глаз лопнуло, как гнойники.

Слишком рано! Мать колыхалась под сводами. Ее несформировавшиеся полностью детки ретировались к пульсирующим кореньям и преображались.

В пылу битвы Олег не успел испугаться. Ярость застила взгляд. Ему было плевать, кто перед ним: мутирующие пауки или…

– Ой, какие мы злые, – промурлыкал Глеб, вылупляясь из скорлупы тьмы. Отростки стремительно всасывались в его череп, паучьи лапы юркнули в туловище. – Это ж я, братка…

Живот Глеба был разодран до грудины, по полу, по лозам волочились внутренности. Олег рубанул дубинкой как мечом. Мертвяк шарахнулся в сторону и улыбнулся окровавленными губами:

– Не признал меня? Одурел в своей Москве?

Коренастая фигура возникла справа. Луч Надиного фонаря заплясал по стенам. Она увидела своего насильника, кавказца с располосованным лицом, услышала шепот: «Душить тебя будем, маленькая сука, трахать и душить».

Но Олег видел совсем другое – Мотьку, Саньку Моторевича, умершего от язвы зимой. Следом брел походкой зомби из ужастиков посиневший задавленный Кузя.

– Прочь! – шарик просвистел у оскаленных морд.

– Ну чего ты… у меня зуба нет там же, где у тебя, мы из одного теста…

Дубинка щелкнула, обдав Глеба ветерком.

– Вери вэл, вери гуд, братка. Коли ты с нами таким манером…

Глеб ринулся на Олега, но ноги подвели, запутавшись в кишках. Шарик разрубил смуглое лицо, порвал щеки, словно складная дубинка и правда была заточенным мечом. Мертвецы пошатнулись, очертания их поплыли зыбко. Завыв, они обратились в столбы дыма и исчезли там, откуда явились: в складках пятнистой материнской плоти.

– Олеженька!

Надя скорчилась у кокона, закрылась руками и жалобно всхлипывала.

– Олеженька, убери его. Скажи ему, что он умер, что его задушили сокамерники на зоне.

– Тише, тише, – Олег уперся коленом в живые корни. Отнял ладони Нади от лица. При этом он посматривал вверх, а багровый глаз в брюхе студня таращился на него. – Это был мираж. Это оно играет с нами.