– Ты предлагаешь мне секс на могиле? – возмутилась она.

Ее голос дрожал, но уже от злости, а не от страха.

– Технически это не могила, – возразил Кудрявцев.

– Ты пьян!

– От тебя…

– Убери руки! – она толкнула его в грудь.

– Хорошо-хорошо! – Он сделал примирительный жест. – Я думал, ты сама хочешь…

– Ошибся!

Девушка пошла к калитке.

– Куда ты?

– Пешком дойду! Хуже не будет.

Он схватил ее, когда она почти вышла за ограду. Рита вскрикнула изумленно. Он швырнул ее на могильную насыпь и упал сверху всем весом. Писк, вырвавшийся из ее легких, был схож с тем, что издают резиновые игрушки-пищалки.

«Боже, он сломает мне ребра!» – пронеслось в голове.

Она намеревалась воззвать к разуму доктора, но увидела его перекошенное лицо и осеклась.

– Риточка, – пробормотал он, орошая ее слюной, – я тебе заплачу…

Руки грубо смяли девичью грудь, скользнули под платье, и Рита разрыдалась от бессильной обиды.

– Лежи смирно, – велел доктор и отстранился на миг расстегнуть джинсы. Она пнула его коленом прямо в пах. Кудрявцев взревел, и она ударила снова. Доктор повалился на бок, освободив жертву. Девушка ринулась к калитке.

– Нет! Риточка, ты меня не так поняла!

Кудрявцев стоял на четвереньках, уткнувшись лицом в насыпь, его плечи сотрясались. Рита растворилась в ночи, уверенная, что подонок плачет. Она сама плакала: когда бежала через лес, бежала вдоль трассы, когда пожилой таксист посадил ее в «москвич». И в комнатушке общежития, прижимая к себе плюшевого зайца, чья шерсть давно свалялась от соленых слез.

Но Ярослав не плакал на своей могиле – он хохотал. Тер грязное лицо, сплевывал и повторял:

– Женюсь! Женюсь, Ритка! Бой-баба, молодец! Уволю тебя на хер, тогда и женюсь!

Успокоился он, когда погасли фары автомобиля и темнота накрыла погост.

– Что теперь, доктор Кудрявцев? – язвительно спросил он себя. – Падешь ли ты еще ниже?

И, точно отвечая на вопрос, могильный холмик просел, и туфли его ушли в почву. Он дернул ногой, но вызволить ее не сумел. Будто кто-то держал за ступни. Волосы Ярослава встали дыбом. Он рванулся вперед, но холмик просел сильнее. Раздался отчетливый звук – всасывающий свист.

– Риточка! – позвал Ярослав.

Он провалился в насыпь по колено и тщетно разрывал землю вокруг себя. Земля была теплой и пульсировала. В лунном свете он видел, как расширяются и сужаются зигзаги трещин.

– Рита, помоги!

Незримая сила тащила его вниз, и он погрузился в землю по пояс. Он уже не звал – просто кричал и бил по могиле, как бьет хвостом выброшенная на сушу рыба. Ему удалось повернуться на восемьдесят градусов. Он протянул руки к надгробию, схватился за гранит, начал выковыривать себя из этого зыбучего песка.

Дождевые черви спешно покидали развороченный холмик, а Ярослав плавал в жирной черной земле. Тонул глубже и глубже.

С фотографии усмехался двойник-доппельгангер, демонстрируя полсотни превосходных зубов. Зрелище ему нравилось.

Могила проглотила правую руку доктора, на поверхности оставалась голова и левая рука, царапающая плиту в поисках опоры. Комья земли заполнили рот, крик перешел в мычание.

Ногти ломались и отделялись от пальцев.

Что-то ждало Ярослава внизу.

Рот скрылся под почвой, следом исчез нос. Вытаращенные глаза посмотрели на плиту.

Доктор перестал сопротивляться.

Он заставил себя вспомнить тринадцатилетнего мальчика, которому когда-то пришил пальцы. Словно этот образ помог бы ему там, куда отправлялся. Оправдал бы его.

Могила нетерпеливо рванула, и земля сомкнулась над темечком Ярослава. Некоторое время она пульсировала, проталкивая добычу в свои червивые недра, а потом все стихло.

Завелся автомобиль, вспыхнули фары – и оранжевый свет озарил умиротворенное лицо на фотографии.

Паутина

В шесть часов Полина Проскудина, как обычно, поднялась на холм, чтобы сделать пару звонков. Пока она шла по бетонным ступенькам, телефон завибрировал: закапали сообщения. Три пропущенных от Кати, один – от юриста.

– Да никуда я не денусь, – пробормотала Полина.

Холм венчала гаубица времен Второй мировой. Отсюда открывался прекрасный обзор на поселок, трассу и пригородные поля. Вдали возвышались панельные девятиэтажки. Над пустырями кочевали свинцовые тучи. Синоптики обещали дождь.

Полина подстелила пуховый платок и села на скамью у пушки. Ветер обдувал голые икры. Выходя из дома, она не тревожилась об имидже. Затрапезный халат поверх свитера и обрезанных джинсов, шерстяные носки. Все равно никто не увидит, разве что редкие водители машин проводят беглым взглядом неприметную женщину на холме. Полина поболтала в воздухе мокасинами. Ноги она не брила с зимы.

– Привет, заяц.

– Ох, мамочка, я волновалась.

– Все в порядке?

– У нас – да. А у тебя? Телефон так и не ловит?

– Ни черточки.

– Это знак, мам.

В трубке хныкнул шестимесячный Леша.

– Внук негодует, – улыбнулась Полина.

– Он меня скоро высосет до капли, – пожаловалась дочь.

– Ты была такой же прожорливой.

Они поговорили о малыше, о зяте, корпящем на двух работах, чтобы прокормить семью.

Ветер шевелил бумажные фантики и прелую листву. Первая капля разбилась о ствол гаубицы.

– Мы смотрели тебя по телику, – сказала Катя.