Читаем Приснись полностью

А ведь действительно любимого: я стал ждать ночи, чтобы снова окунуться в ее бесхитростную реальность, в которой мне почему-то уютней, чем в собственной. Пока они бродили с отцом по берегу реки, собирали и бросали в воду камешки, потом лопали бутерброды, я просто кайфовал от того, что будто бы вернулся в детство, хотя — хоть убей! — не помню, чтобы у нас с батей случался подобный день. А спрашивать его не хочется: если такое было, его обидит моя забывчивость. А если не было, ему станет стыдно…

«Я хотел бы оказаться рядом с вами, — признался я Жене уже мысленно. — Просто сидеть, глядя на воду… Жевать простецкий бутер… Изредка перебрасываться немудреными фразами… Вы ведь не вели философских споров, почему же я ловил каждое слово? Вы позволили мне хотя бы во сне побыть тем, кто я есть на самом деле. Не прикидываться, не выпендриваться, чем я занимаюсь целыми днями, если рядом есть хоть один человек. Только со своим фотиком я постигаю ту же простоту…»

Я — быстрый, безжалостный пес, который идет по следу.

* * *

Поскольку моя жизнь все больше напоминает сумятицу картин Босха, которого открыла мне Милка, я ничуть не удивляюсь, когда она предлагает провести эксперимент. Так она называет попытку проникнуть в мой сон. Даже звучит безумно…

— И как ты хочешь это сделать?

Она делает «невинные глазки»:

— Помнишь, как мы в детстве спали на одной кровати?

— Нет!

— Почему это? А вдруг все дело в месте, а не в человеке?

— Ты считаешь, это моя кровать притягивает сны, а я тут ни при чем?

— Может быть, и так…

Ее голос звучит задумчиво, я понимаю, что она уже не раз обговорила сама с собой все варианты и не нашла ничего лучшего. Точнее, доступного для нас. Не к гипнотизеру же обращаться! На его месте я подняла бы нас обеих на смех.

Почему-то я продолжаю упорствовать:

— Мы уже не поместимся вдвоем на моей кровати, она же не двуспальная! И раньше-то тесно было… Ты вечно пиналась во сне.

— Конечно, ты же меня в стенку вжимала!

— А сейчас я тебя просто размажу по ней во сне.

Милка демонстрирует бицепсы:

— Сейчас мне уже хватит силенок тебя отпихнуть!

Момент выбран ею удачно: папу отправили в командировку, так что никого не удивит ее дикое желание разделить со мной постель. Слава богу, я знаю про Милку все, и никаких подозрений не возникает. И все же на всякий случай интересуюсь:

— А твой Аркадий тебя не потеряет?

— Кто-о?! — тянет она презрительно и вытягивает ноги на половину нашей кухни.

В семь лет этой вот длиннющей правой Мила дала пинка тому красавчику, что отказался садиться со мной, и уселась рядом сама. Может, он сбежал из школы из-за этого, а вовсе не потому, что я посмеялась над ним?

— Я же тебе говорила! Аркадия я смыла с холста своей жизни. — В ее ухмылке нет ни малейшего сожаления. — Он вернулся к своей то ли жене, то ли невесте… У него каждый день менялись версии! Осточертело.

— И ты решила взглянуть на Макса…

Даже губы у нее начинают блестеть от удовольствия:

— Почему бы нет? Ты так расписывала, какой он красавец.

— Но он же…

— Я знаю.

Милана подтягивает ноги и внезапно становится серьезной, что меня нисколько не удивляет. Мне-то известно, какая внутри ее глубина…

— Тебе не приходило в голову, что иллюзия — это мы с тобой? Наш мир. А та реальность, в которой обитает Макс, настоящая? Скажи, когда ты спишь, тебе приходит в голову, что это сон? Или ты все принимаешь за чистую монету?

Пока я пытаюсь вспомнить, Мила продолжает:

— Я никогда не сомневаюсь в реальности сна. И если Макс приснится и мне, значит, он действительно живет где-то… Возможно, в нашем мире.

— Но это не значит, что нас с тобой в нем нет!

— Не значит, — соглашается Милка без улыбки.

Лицо ее болезненно вытягивается, кажется осунувшимся. Милану утянули слегка пугающие размышления, которые и меня тоже ни к чему не привели, она погружается в них с головой. И мне становится страшно за нее и уже не терпится помочь… Она же всегда первой протягивает мне руку!

С моих губ срывается:

— Ладно! Мы попробуем.

Можно было ожидать, что она встрепенется, заулыбается, но Мила ушла слишком глубоко. В ее взгляде читается недоверие:

— Ты серьезно?

— Конечно, — уверяю я. — Почему нет?

Все тот же настороженный взгляд:

— Ты же сопротивлялась… Хочешь оставить Макса себе?

— В каком смысле?! Он мне не принадлежит.

— Кто бы сомневался, — фыркает Милка, приходя в себя. — Но любуешься ты им в одиночку… Не хочешь поделиться с хорошим человеком?

Конечно, я делюсь. Мы еще долго болтаем перед сном, лежа под разными одеялами. Мила делится со мной опасениями, что ей уже не достичь высот в живописи. Тридцать лет — много или мало для художника?

— Когда я представляю, что так и буду всю жизнь малевать пейзажики на продажу, мне выть хочется, честное слово!

— Я думала, тебе нравится сам процесс…

— Как тебе игра на гитаре? Верно. — Ее рука выпрастывается из-под одеяла, что-то рисует в воздухе. — Я наслаждаюсь, когда рисую. Может, как раз это и плохо? Я увлекаюсь. Меня так и несет! А потом, отрезвев, понимаю, что это дешевка. Подделка под Левитана, Куинджи, Коро…