Читаем Приснись полностью

Все чаще мне кажется, будто они возникли вместе с немыслимо правдоподобными снами о Максе, которого я почти ненавижу за его черствость ко всем без исключения, за эгоистичную отстраненность от жизни. И вместе с тем беспокоюсь о нем больше, чем о ком бы то ни было… Даже о папе я не вспоминаю так часто в течение дня, по-прежнему заполненного кучей дел. Прежде они казались мне увлекательными и важными, а теперь кажется, будто я, задыхаясь, шлепаю толстыми лапами, пытаясь выскочить из кувшина с молоком. Только пролезу ли сквозь узкое горлышко?

А ведь раньше мне нравилась моя веселая жизнь, уютная и теплая, как разношенная кофта! За ее рукава не цеплялись сожаления о любви, обошедшей меня, о неродившемся ребенке… Почему появление Макса, который, по сути, фантом, заставили меня усомниться в том, что мое существование вообще чего-то стоит? Ладно бы мне снился этакий герой нашего времени, совершающий один подвиг за другим! Такой и впрямь заставит устыдиться полной бессмысленности бытия… Но Макс!

Надо собраться с мыслями, обдумать происходящее, чтобы найти ответы. Но сейчас не до этого, мы с папой бросаем в реку камешки — кто дальше? Конечно, побеждает он, хоть и пытается поддаваться. А я стараюсь изо всех сил, и день действительно начинает радовать меня, будто мой папа — тот Неисправимый Рон из мультика, выкрикивающий на бегу: «Авессалом, нам весело?»

— Нам весело!

— Что ты сказала? — Папа улыбается так доверчиво, что я обхватываю его обеими руками.

— Пап, мне так хорошо с тобой! Знаешь… Мне никто больше не нужен.

— Вот и славно, — знакомо отвечает он и целует меня в лоб. — Главное, чтобы человек чувствовал себя счастливым, правда?

«И пускай даже этот человек никогда не вступит в брак, не воспитает своих детей, — договариваю я про себя, вдыхая знакомый запах его ветровки. — У каждого свой путь. Я и так получила от природы больше, чем многие: у меня есть руки и ноги, и нет смертельной болезни… Занимаюсь любимым делом, ко мне неплохо относятся люди. Ну, кроме нового директора! Я не полная идиотка, и у меня есть крыша над головой. И пусть наша с папой семья не такая, как у других, но вот если б его не было в моей жизни, тогда я была бы по-настоящему несчастна. Но не сейчас».

В мелких речных волнах мне опять видятся синие глаза Сашки, которого оттолкнул Макс. Вот кто обделен судьбой, но никак не я. Если б можно было вмешаться в ход своих снов! Тогда я вынудила бы Макса забрать сына (даже если это и не его сын!) из детдома. Может, мне удалось бы даже изменить ту реальность настолько, чтобы там разрешали усыновление одиноким людям… Впрочем, если у ребенка находится родной отец, разве это можно считать усыновлением? Я толком не знаю законов и до сих пор не испытывала нужды их узнать.

— По-моему, самое время подкрепиться!

Папа пытается подражать голосу Леонова-Пуха, но выходит не очень. И все же я смеюсь, чтобы порадовать его, потом с энтузиазмом начинаю обустраивать на камнях наш походный стол. Подтащив обрубок темного бревна, папа жестом приглашает меня присесть на него, а сам садится на валун. Мне он никогда не разрешал сидеть на камнях, чтобы не застудилась. Впрочем, беречь себя, как выяснилось, было незачем.

Сидеть на бревне не очень удобно, но я не подаю вида и с аппетитом вгрызаюсь в бутерброд.

— Хорошо, — выдыхает папа, чуть откинув голову и улыбаясь.

Он смотрит на чаек, которые уже подбираются к нам, и я не сомневаюсь, что по крайней мере по половине своих кусков батона мы скормим этим профессиональным попрошайкам. Они ведь такие милые!

— Хорошо, — соглашаюсь я.

И неожиданно для себя спрашиваю:

— Пап, ты не знаешь, где можно полечиться гипнозом? Хочу избавиться от ночных кошмаров.

* * *

Неожиданно! Женю тоже донимают какие-то сны…

Интересно, куда переносится она, коснувшись головой подушки? Сон во сне. Кажется, это называется ониризм. Или это касается только приема в кинематографе?

Когда-то я мечтал выучиться на кинооператора, но большее, на что меня хватило, это стать фотографом-любителем. Ну что ж, по крайней мере, это помогло мне проникнуть в архив детского дома, располагающийся в подвале…

Правда, помимо фотосъемки детей пришлось еще трахнуть директрису, но не могу сказать, что сделал это без удовольствия. Она оказалась весьма пылкой особой, и стеллаж в архиве, в который она вцепилась обеими руками, ходил ходуном. Надеюсь, наверху ничего не было слышно.

Потом Алена ушла, протянув:

— Хочу полежать… Ты уж тут сам.

И оставила меня одного среди пыльных полок, заставленных толстыми папками…

Я возликовал: наконец-то! И бросился искать год рождения Андрея, быстро сообразив, по какому принципу здесь все расставлено.

Их оказалось много — ровесников моего брата… Но с фамилией Коновалов он был один: Андрей Анатольевич. У меня как в припадке затряслись руки, когда я потянулся за синей папкой, я едва смог подцепить ее, вытянуть из долгого ряда. Понадобилось вдохнуть поглубже, чтобы раскрыть историю жизни Андрея, взглянуть ему в глаза… Те же глаза. Такие же синие, как у мамы, у меня и… у Саши Котикова. Да нет! Бред какой-то…