Читаем Принцесса для императора полностью

Мне страшно, но я лишь сильнее утыкаюсь лицом в грудь Императора, обхватываю его крепкую шею руками. Я знаю, он меня не уронит, но обнимаю крепче. Сквозь сумасшедший гул собственного сердца, кажется, улавливаю торопливый перестук сердца Императора. Голова кружится, всё кружится, вынуждая крепче держаться за него…

***

Кровь стучит в висках. Дыхание Мун на моей щеке, руки Мун, обвивающие мою шею — всё сводит с ума. Я должен ей помочь, а вместо этого мечусь по коридорам, точно слепой раненный зверь.

Успокоиться, мне надо успокоиться, но прикосновения Мун выжигают разум. Я просто останавливаюсь посередине коридора.

Мун прижимается ко мне крепко-крепко.

Я крепко-крепко прижимаю её к себе, веки медленно опускаются. Я оказываюсь во тьме, расцвеченной близостью Мун в самые невероятные яркие краски. Каждый судорожный удар сердца отдаётся в висках, не хватает дыхания.

Что со мной?

Может, мы оба заразились какой-нибудь болезнью?

Болотная лихорадка? Пятнистая смерть? Ломала? Какая страшная болезнь может давать такие одуряющие симптомы?

— Мун, — шепчу в ужасе перед возможностью потерять её сейчас. — Мун, как ты себя чувствуешь?

За время её молчания сердце успевает несколько раз почти разорваться, затем мелодичный голосок усмиряет мои страдания:

— Голова кружится.

И тут же меня снова захлёстывает страх за Мун. Рассеянно оглядываю коридор: до их с Сигвальдом комнат далеко, к тому же нехорошо, если Сигвальд заразится. Зато мои покои рядом. Решительно направляюсь туда.

В висках выстукивает: «Не глупи, не глупи, не глупи, не глупи».

Глупо нести Мун к себе: лишние разговоры. Лишние соблазны. Смогу ли я сдержаться?

Конечно смогу, я же не мальчишка какой-нибудь.

И полный решимости, киваю караульным, они открывают роскошные двери в мои золочёные апартаменты, я вношу тяжело дышащую Мун. Сердце трепещет, я трепещу, и желание, будто освободившись от оков посторонних взглядов и приличий, вспыхивает во мне.

Я должен позвать лекарей, позаботиться о Мун, а я, укладывая её на кровать, думаю лишь о невыразимой соблазнительности её объятого шёлком тела, о вкусе её губ. Я стараюсь увидеть в испуганном взгляде её широко открытых глаз отблеск моего желания, а в приоткрытых губах — приглашение к поцелую. Я даже наклоняюсь…

Сердце безумно стучит в груди.

В висках.

Везде.

Глаза Мун так близко от моих, зрачки огромные, очерченные тонкими золотыми кольцами радужек. Дыхание перехватывает, я тону в этих глазах… падаю, точно в бездну.

«Опасность!»

Резко выпрямляюсь, увеличивая расстояние до соблазнительных губ, разрывая миг ослепительного очарования. Собственное сиплое дыхание наконец перебивает гул сердца.

Пытаясь отдышаться, провожу кончиками пальцев по своему пылающему лбу.

Что со мной? Мне страшно…

— Позову лекаря. — Пячусь шаг за шагом: подальше от неё, от соблазна, от взрыва чувств. — Ты сможешь подождать?

Мун слабо кивает.

Быстро подойдя к закрытым дверям, распахиваю одну из створок. Понимаю, что мне, собственно, идти необязательно. И нести сюда Мун было необязательно, всё получилось как-то глупо. Приказываю караульному:

— Эгиля сюда! Немедленно!

Он мертвенно бледнеет и, поклонившись, бежит прочь. Я всё ещё тяжело дышу, я безумно зол на себя.

— Не закрывай, — предупреждаю сквозь зубы второго караульного и, оставив дверь открытой, возвращаюсь к кровати.

Щёки Мун пылают, я понимаю, что лучше держаться от неё подальше, но подхожу и касаюсь лба: горячий. Мун вздрагивает, дыхание у неё частое и поверхностное. Только бы не лихорадка. Только бы не лихорадка.

Лихорадка — внутренности сжимаются, на невыносимое мгновение я падаю в прошлое, в дом, наполненный горьким запахом трав и болезней, в дом, где умирала моя четвёртая жена с моим дитя во чреве. Тошнота подступает к горлу, я сглатываю, резко произношу:

— Это не лихорадка!

Мун вздрагивает, её глаза блестят, но они не похожи на глаза умирающей от лихорадки. Во мне говорит страх перед прошлым. Мун смотрит на меня с ужасом.

— Прости, — выдавливаю улыбку и присаживаюсь рядом. — Прости, что напугал.

Накрываю её ладонь своей рукой. Ладонь тёплая, не горячая. Обхватываю её пальцами (дыхание Мун учащается) — сухая, а у больных лихорадкой ладони влажные. И цвет кожи Мун там, где не разлит яркий-яркий румянец, вполне здоровый, никакой желтоватой бледности.

В коридоре раздаются торопливые шаги.

«Как рано», — ругая себя за эти мысли, я поднимаюсь и отхожу на несколько шагов.

Эгиль влетает в спальню, поправляя съехавшую накидку. Отступаю к окну:

— У неё закружилась голова. Что-то с дыханием и, кажется, температура.

Смотрю сквозь ажурные решётки, но ничего не вижу. Спохватываюсь:

— Мне, пожалуй, стоит подождать снаружи.

В тяжёлой тишине, не оглядываясь, покидаю спальню. Хочется сбежать ещё дальше, но вместо этого направляюсь в купальню: немного холодной воды — вот что мне сейчас нужно.

И женщину, много женщин, чтобы не мечтать о Мун.

Но женщины — позже: если здоровью Мун ничего не угрожает.

Ведь если Мун болеет, я не смогу развлекаться.

Не успел я отдать распоряжения о наполнении ванной, послышался зов Эгиля:

— Ваше величество!