Читаем Прелесть полностью

Дженкинс кивнул:

— Пожалуй, я уже верю в это, сэр. Моя тетрадь полна записей о том, что увидели и услышали собаки. Столько веков велись наблюдения, и вот теперь начинают проявляться закономерности. — Он заговорил быстрее: — Сэр, я могу ошибаться. Вы же знаете, я не учился таким вещам. Прежде был обыкновенным слугой. А когда люди… перебрались на Юпитер, я решил разобраться, но было очень трудно. Один робот помог изготовить первых механических помощников для собак, а теперь эти малыши, когда нужно, производят в мастерской себе подобных.

— А что же собаки? Просто сидят и слушают?

— Ну что вы, сэр. У них много других задач. Пытаются заводить друзей среди животных, присматривают за дикими роботами и мутантами…

— Дикие роботы? И много их?

Дженкинс кивнул:

— Хватает, сэр. Их стойбища рассеяны по всему миру. Эти роботы были брошены, сэр. Переселенцам на Юпитер они не понадобились. Дикари сбились в мелкие общины, работают…

— И что же это за работа?

— Механическая, сэр. В основном они строят машины. Столько уже понастроили — интересно, что собираются с ними делать?

— Мне тоже интересно, — протянул Вебстер.

Он смотрел во мглу и размышлял о том, что человек, безвылазно живущий в Женеве, начисто утратил связь с миром. Иначе бы он знал и о том, чем занимаются собаки, и о крошечных лагерях деловитых роботов, и о замках ненавистных, внушающих страх мутантов.

«Да, мы утратили связь с миром, — думал Вебстер. — Наглухо отгородились от него. Нашли себе убежище и спрятались в нем, в последнем городе на Земле. Мы не знаем, что творится за чертой этого города. Могли бы узнать, должны бы, но не утруждаемся.

Так не должно продолжаться, — решил он. — Мы были брошены; мы жили в страхе и растерянности. Пытались поначалу управлять, но в конце концов опустили руки.

Мы, немногие оставшиеся на Земле, сознавали величие человеческого рода, видели грандиозные плоды его труда. Мы пытались сохранить их — и не справились с задачей. Мы прибегли к рациональности, ведь с ее помощью человек старается объяснить почти все. Мы внушали себе, что не существует никаких призраков, а если слышатся до жути странные звуки в ночи, то для этого годится первое же пришедшее на ум объяснение — уклончивое, маловразумительное.

Жить так дальше мы не могли, вот и окружили себя защитной стеной из рациональных объяснений, и джувейнизм посодействовал нам в этом. Мы не могли нести на своих плечах бремя человека, поэтому стремились восславить тех, кто мог, обожествить их. Как стремились восславить и обожествить все хорошее, что было и чего не стало. Мы стали народом историков; мы грязными руками рылись в руинах цивилизации, каждый добытый пустяковый фактик прижимали к груди, точно бесценный самоцвет.

И это был первый этап. Хобби выручало нас, осознавших, что мы собой представляем.

Мы — опитки в опрокинутой чашке.

Но это уже позади. Да, безусловно, мы через это прошли. Практически за одно поколение. Человек — мастак приспосабливаться, в любых условиях выживает. Да, мы не можем построить огромные космические корабли. Да, мы не можем разгадать тайну жизни. И что с того?

Мы наследники, отказавшиеся от наследства. Мы очутились в лучшей ситуации, чем любой биологический вид, когда-либо существовавший или способный появиться в будущем. И мы вновь прибегли к рационализму и забыли славу своего рода — ведь она, блистающая, корила и унижала нас своей недостижимостью».

— Дженкинс, — сказал Вебстер мрачно, — мы впустую потратили целых десять веков.

— Не впустую, сэр, — возразил Дженкинс. — Пожалуй, можно сказать, что вы отдыхали. А теперь можете возвратиться. Прийти к нам.

— Мы вам нужны?

— Вы нужны собакам, — ответил Дженкинс. — Роботам тоже. Ведь и те и другие не что иное, как слуги человека. Без вас им тяжело. Собаки строят цивилизацию, но дело движется очень туго.

— Возможно, у них цивилизация выйдет получше, чем у нас, — сказал Вебстер. — Успешнее. Нашу, Дженкинс, назвать успешной нельзя.

— Собачья будет добрее, — согласился Дженкинс, — но едва ли практичнее. Эта цивилизация основана на братстве животных, на психическом взаимопонимании и, вероятно, на постоянной коммуникации со смежными мирами. Цивилизация разума и познания — своеобразная, но не сказать что позитивная. Отсутствие реальных целей, ограниченность в средствах… Просто движение ощупью к истине — в том направлении, которое человек прошел, даже не оглянувшись.

— Считаешь, человек способен помочь?

— Человек способен повести, — ответил Дженкинс.

— В правильном направлении?

— Вопрос не из легких.

Лежа в темноте, Вебстер вытер об одеяло вспотевшие вдруг ладони.

— Давай начистоту, — предложил он, и голос звучал невесело. — Вот ты говоришь, человек способен возглавить движение. Но еще он способен снова взять власть. Отринуть как непрактичное все, чего достигли собаки. Призвать роботов и применить их механические возможности по старому-престарому назначению. И собаки, и роботы подчинятся человеку.

— Конечно, они подчинятся, — сказал Дженкинс. — Ведь и те и другие были когда-то слугами. Но человек мудр, он знает, что правильно, а что нет.