Читаем Прелесть полностью

Эх, если бы мы с Сарой не разлучились… Тогда бы мне стоило для чего-то жить. Сара не решилась бы на Сон, не легла бы в резервуар с жизнеподдерживающей жидкостью. Что за сны она выбрала, хотелось бы знать, какого рода синтетическую жизнь предпочла? Спросить ее я так и не рискнул. Да и не спрашивают о таком, в конце-то концов».

Он снова надел шлем и стал четко формулировать мысли. Устройство ожило, застрекотало.

Ведь пять тысяч просто не могли выполнять работу миллионов, которые переселились на Юпитер, чтобы начать лучшую жизнь в чужих телах. У пяти тысяч не было для этого ни навыков, ни желаний, ни стимулов.

Зато был психологический фактор. Тяжкий груз традиций давил на разум тех, кто остался на Земле. Джувейнизм не позволял им обманывать себя и других, заставлял мириться с тщетностью любых попыток продлить существование цивилизации. Джувейнизм не признавал ложной доблести. А ведь именно в ней так сильно нуждались эти пять тысяч — в слепой безрассудной доблести, испокон веков побуждавшей нас идти навстречу неведомому. То, чем теперь занимались люди, не шло ни в какое сравнение с тем, что они совершили ранее, но по крайней мере они поняли наконец, что былое предназначение человечества совершенно недостижимо для оставшихся пяти тысяч.

Этим оставшимся живется неплохо. Так стоит ли тревожиться? Есть пища, одежда и кров, есть предметы роскоши, есть общение и развлечения… Чего ни пожелай, все получишь.

Человечество опустило руки. Человечество решило жить в свое удовольствие. Человечество обнулило свои достижения и вступило в лишенный смысла рай.

Вебстер снял шлем и отключил записывающее устройство.

«Вот бы кто-нибудь это прочел, когда я закончу работу, — подумал он. — Прочел и понял. Осознал, к чему пришло человечество.

Конечно, я могу объяснить. Я могу выйти к людям, могу хватать каждого за пуговицу и делиться соображениями. И они поймут, на то и джувейнизм. Но понять — не значит заинтересоваться. Они задвинут услышанное на задворки разума, чтобы разобраться когда-нибудь на досуге, но не разберутся — для этого не найдется времени или желания.

Они так и будут валять дурака, тешиться бесполезными хобби, вместо того чтобы заниматься настоящим делом. Рэндалл с его свитой роботов-шутов ходит по соседям и навязывает перестройку домов. Баллентри не жалеет времени на изобретение новых алкогольсодержащих смесей. Ну а Джон Вебстер двадцать лет кряду копается в истории одного-единственного города».

Тихо скрипнула дверь, и Вебстер развернулся вместе с креслом. В комнату неслышно вошел робот.

— В чем дело, Роско?

Робот остановился — смутный силуэт в заполненной вечерним сумраком комнате.

— Пора ужинать, сэр. Я пришел спросить…

— Спрашивай о чем хочешь, Роско, — сказал Вебстер. — А еще можешь заняться камином.

— Надо только зажечь, сэр.

Роско пересек комнату, склонился перед очагом. На его ладони заиграло пламя, перекинулось на дрова. Ссутулившись в кресле, Вебстер смотрел, как по поленьям взбираются оранжевые язычки, и слушал, как бормочет тяга в горловине дымохода.

— Очень уютно, сэр, — сказал Роско.

— Тебе тоже нравится?

— Безусловно, сэр.

— Это родовая память, — важно проговорил Вебстер. — Память о кузнечном цехе, где тебя выковали.

— Вы серьезно, сэр? — спросил робот.

— Нет, Роско, я пошутил. Анахронизмы, вот кто мы с тобой. В нынешние времена мало у кого из людей в доме есть очаг. Какая в нем практическая надобность? Хотя, пожалуй, польза все же есть. Как-то очищает, успокаивает…

Роско заметил, куда смотрит хозяин — на картину, озаряемую бликами огня.

— Так жалко мисс Сару, сэр.

Вебстер покачал головой: