– А он такой и есть, – сказал Шубин, закуривая. – В этом вопросе я с Фомой полностью солидарен, так ему и передайте, Сергей. Доказательств прямых у нас на него нет, вот в чем загвоздка. А то разве он гулял бы по моему городу? А так закон – ничего не попишешь. Закон и для подонка последнего лазейку оставляет. Обидно, но факт.

– Вы о смерти Куприяновой говорите или о смерти Ирмы Черкасс? – спросил Мещерский. – Фома говорил, тогда на танцплощадке вы тоже были вместе со всеми.

– Был я на танцплощадке, был. Танцевали мы даже с ней в тот вечер. Сколько лет прошло, а помню, как сейчас. Если хотите знать, вина моя в ее смерти есть. И вина такая, искупить которую уже нельзя. Ничем нельзя. – Шубин вовсю дымил сигаретой.

– Ваша вина? В чем? – Мещерский насторожился. Черт возьми… а вдруг… Что там Самолетов болтал: «Убийца не наказан». А может, не стоит всех собак на Германа Либлинга вешать? Собак? При чем тут опять собаки… собака?

– Я ведь в то лето из армии демобилизовался. Ирма к деду приехала на лето. Я ее как увидел, вот тут прямо у меня все зашлось… Знаете, как в молодости бывает. – Шубин постучал пальцами по туго завязанному узлу модного галстука. – Чего вроде сейчас вспоминать-то? А вот ведь не забывается никак. А в тот вечер я надрался как скотина. Была причина какая-то. А больше, наверное, распущенность. Танцевать все с Ирмой рвался, выпендривался, дурак. Ну а пьяный я ей на дух не нужен был, разумеется. Послала она меня куда подальше. Правильно послала, а я психанул. Поссорились мы, и она ушла домой. А я остался, характер, дурак, выдерживал. Пойди я за ней тогда, проводи до дому, она была бы жива. А я остался. В этом моя вина. Должен был проводить, защитить.

Он говорил это, точно крутил какую-то заезженную пластинку – старую, сто раз уже выученную наизусть.

– Фома считает, что там, на аллее в парке, Ирму догнал Герман Либлинг, – сказал Мещерский.

Шубин сосредоточенно курил, потом кивнул: конечно, больше некому.

– А Наталья Куприянова в тот вечер была на танцплощадке вместе с вами?

Шубин смял сигарету в пепельнице.

– Была, – ответил он, – она ни одних танцев не пропускала. Любила это дело, помнится… Зажигать, жару давать. А что?

Мещерский не знал, как потактичнее спросить: «А вот что: была она вашей любовницей когда-то в прошлом, как все в городе говорят, или это тоже все миф?», но не представлял, как спросить такое после всех их бизнес-бесед.

– Я ее знал когда-то в юности, и довольно близко, – Шубин словно понял и решил ответить сам. Так, как считал нужным. – Она изменилась за эти годы до неузнаваемости. Ей многие говорили, что та жизнь, которую она ведет, не доведет ее до добра. Так, к несчастью, и вышло. И мне ее искренне жаль.

Глава 32

Прощение за…

Когда Сергей Мещерский покинул мэрию, начал накрапывать дождик. Он пришел в Тихий Городок вместе с туманом, надвинувшимся со стороны Колокшинского водохранилища. В самом городе туман был не такой густой, как на окраинах и на дорогах, а вот дождик начал капать, капать, постепенно расходясь и усиливаясь.

Мещерский не знал, куда податься. Собственно, после беседы с Шубиным здесь можно было сворачивать дела, следующий организационный бизнес-этап надо было вести уже в Москве. Но… Это самое «но» не давало Мещерскому покоя. И еще что-то.

В дождливой мгле голубым неоном сияла вывеска «Салон красоты – СПА – Кассиопея». Под окнами салона был припаркован черный «БМВ». «Герман у сестры, – подумал Мещерский. – Черт, а может, попробовать действительно с ним поговорить? Хотя без Фомы этот разговор вряд ли состоится. А с Фомой опять кончится поножовщиной. Или, может, лучше мне не лезть, не соваться? Ну, встречусь сейчас с ним и что скажу: ты убийца? Глупо, нелепо и… и вообще… детский сад какой-то».

И тут он снова вернулся мыслями к Кире. О том, что она провела ночь в салоне, он и не подозревал, но знал, что она должна быть на работе. «Может, вспомнит еще что-то про Куприянову? Про тот ее звонок по телефону?»

Он направился к салону красоты. Возле машины Германа Либлинга перед дверями салона он увидел группу женщин под зонтами. Судя по всему, это были местные жительницы, и по виду вовсе не законодательницы мод и не завсегдатаи таких гламурных заведений – самые обычные пятидесятилетние гражданки из плеяды «махнувших на себя рукой». Они о чем-то возбужденно тараторили между собой вполголоса. В центре их токовища стояла полная краснощекая женщина в брюках, ветровке и с большой сумкой через плечо – такой, какую обычно носят почтальоны.

Женщина колебалась – это было видно по ее взволнованному лицу, а товарки ее явно подбадривали. Вид у них был озлобленный, недобрый. Наконец женщина решилась, поднялась по ступенькам и позвонила в дверь салона. Мещерский миновал это сборище, чувствуя на себе женские взгляды. В салон они вошли практически одновременно.