Читаем Предсказание - End полностью

Герман Либлинг вышел из машины. Она поняла, что это он, хотя в сумерках и не различала его лица. Она видела, как его забирали, потом слышала о том, что его отпустили из прокуратуры. Но сейчас ей было все равно, ей было не до этого – ужас толкнул ее навстречу ему, проезжавшему через парк, хотя здание прокуратуры находилось совсем не здесь, не рядом…

– Пожалуйста, помогите, пожалуйста… не оставляйте меня здесь, я боюсь! – Зубы Киры выбивали дробь. Она ухватилась за дверь машины и снова едва не упала, он поддержал ее.

– Что с тобой, детка? Кто тебя так напугал? – спросил он.

– Никто… я просто заблудилась, ногу подвернула. – Она лгала, страшась, что он не посадит ее в машину, оставит здесь. В эту минуту она почти забыла все рассказы, слышанные с детства о том, кто он такой, кем был и что сделал здесь, в этом самом парке, когда-то. Сейчас ей и это было совершенно все равно, самое главное – с ним она была здесь не одна. Не одинока в этом ужасном лесу. – Подвезите меня, не оставляйте.

– Нет, тебя все-таки что-то напугало до смерти. – Герман смотрел на тонувшие в сумерках деревья. – Это же просто… парк, наш старый парк.

И словно в ответ ему из самой глубины, из чащи раздался низкий траурный вой. Он вибрировал на одной ноте и вдруг оборвался, захлебнувшись рычанием.

Кира почувствовала, что перед глазами все мутнеет, плывет, меркнет. Не было сил даже кричать. Она бы упала, если бы не Либлинг. Она очнулась в его машине оттого, что он легонько (совсем не так, как Самолетов до этого) похлопывал ладонью по ее щекам, стараясь вернуть им краску, а ей – сознание.

– Ну-ну, брось, ты что, в самом деле? Давай, давай, возвращайся, вот хорошо…

Кира вернулась. Первое, что она увидела, – распахнутая настежь дверь машины.

– Закройте, закройте дверь, ради бога, закройте, и скорее отсюда, быстрей, сейчас же! Оно уже здесь, вы же сами слышали!

– Просто бездомная дворняга. Это ты ее так испугалась? Ну все, все, успокойся, слышишь?

Но Кира уже не могла успокоиться. Припадок не случился. Зато настала очередь запоздалой истерики. Она разрыдалась – от пережитого страха, от стыда, от унижения.

– Ну перестань, ну ты что, совсем уже, что ли, ну все ведь, правда все. – Герман, казалось, и сам слегка растерялся. Она давилась слезами, он обнял ее, и она впечаталась в него. О том, что про него рассказывали в городе, она не вспоминала. Здесь, в этом ужасном лесу ее детства, он, как когда-то и Самолетов, стал ее защитником – от чего? – возможно, от собственной больной фантазии.

– Я тебя отвезу, куда скажешь, – шепнул он. – Хочешь – домой, а хочешь – поедем к нам, Кассиопея рада будет, она тебя ценит, малышка. Она мне говорила.

Ей было все равно, куда ехать, главное – подальше отсюда. Для мощного «БМВ» расстояния Тихого Городка были попросту смешными. Через несколько минут они уже подъезжали к салону красоты.

Кира не глядела по сторонам, а между тем с самим городком творилось что-то невообразимое: в жилых домах, в магазинах, в административных учреждениях, в прокуратуре, в местном ОВД, в частном секторе, в гостинице, в кинотеатре, на улицах, во дворах и на площади – везде разом одномоментно погас свет. Это была та самая (какая уже по счету) авария на электроподстанции, о которой наутро столько судачили в городе.

Кассиопея встретила их на пороге. В ее руках был бронзовый подсвечник, зажигать который прежде входило в обязанности Киры.

– Тебя отпустили, быстро же, – сказала она брату. – А ее ты зачем привез?

– А я думал, ты нам обоим обрадуешься, – усмехнулся Герман. – Девчонка твоя совсем что-то расклеилась, надо помочь.

Вот так Кира оказалась снова на своем рабочем месте в салоне красоты, только уже не за стойкой ресепшен, а наверху, в гостиной хозяйки. Герман Либлинг принес бутылку вина, налил ей: «Вот выпей, сил сразу прибавится». У вина был своеобразный привкус – уже знакомый Кире, такой же, как у травяного чая, заваривать который прежде тоже было ее обязанностью.

Потом Кира пила еще – вино ей нравилось, и это место – такое знакомое, почти родное – тоже ей нравилось. И они – брат и сестра – они тоже ей нравились, они ведь спасли ее каждый по-своему: Кассиопея от нищеты и прозябания, а он, ее брат, – только что от ужаса ее детства.

Терпкий горьковатый привкус…

– Что ты натворил с этими снимками? – донесся до нее как сквозь туман тревожный голос Кассиопеи. – Они не простят нам. Я согласилась тебе помогать, камеру вон установила… Но они не простят, что мы… что я снимала их жен, когда они… С чертовым спиритизмом это ведь была твоя затея. И я до сих пор не понимаю, зачем мне надо было дурить, обманывать их, подкладывать им в чай эту твою… Кстати, что там за смесь? Опий, да? Опий или еще что похуже? Ты ведь так мне и не сказал, что это за дрянь, просто велел давать им каждый раз перед сеансом… Господи, зачем ты только приехал? Зачем заставил меня вернуться и открыть здесь этот салон? Я чувствую, скоро что-то произойдет – что-то ужасное. Они не простят. Мы погибнем. Зачем, зачем ты только вернулся сюда?