– Ни разу не была. Она за собой совсем не следила, – Кира пожала плечами. Она снова была вполне современной, вполне легкомысленной. Точно повеяло свежим ветром и сдуло ту серую пыль, взявшуюся словно ниоткуда. – В тот раз прибежала как угорелая кошка, ну, вы же сами все видели.

– Я видел, как она вбежала, а вот как из салона выходила, пропустил. Долго она у вас там оставалась?

– Нет, только позвонить попросила и потом ушла.

– Позвонить?

– Ну да, сказала, что срочно надо. Я вообще-то разрешать звонить могу только клиенткам, но тогда так все было сумбурно, как на пожаре, я растерялась от неожиданности.

– А кому она звонила? – спросил Мещерский.

– Не помню, тогда все на улицу бросились смотреть, кто же там такой приехал, я тоже хотела выйти, но я не могу вот так салон бросить. Кассиопея… то есть хозяйка, мне потом такое устроит.

– Как кому она звонила, у нее ж дети малые, им наверняка, – сказал Фома. – И что ты, Сережа, к человеку пристал, как репей!

– Подожди ты. Кира, я еще хотел у вас спросить…

Но внимание Киры уже переключилось. Она смотрела куда-то через плечо Мещерского. Возле них остановился уже знакомый джип, за рулем его сидел Иван Самолетов, легок на помине, только что покинувший прокуратуру после встречи с Германом Либлингом, окончившейся со счетом один – ноль.

– Подойди сюда, – сказал он Кире, не глядя ни на Мещерского, с которым так мило обедал всего несколько часов назад, ни на Фому. – Ну? Мне сто раз, что ли, повторять? Садись в машину. Я отвезу тебя домой, к твоей матери.

– А что такое? – с легким вызовом спросила Кира.

– Марш в машину, – Самолетов открыл переднюю дверь, приглашая, приказывая.

И она подчинилась.

– Ваня, а нас не подвезешь? – хмыкнул Фома.

Но джип уже рванул с места. Кучковавшиеся, судачащие между собой под открытым небом тихогородцы бросились от него врассыпную, точно перепуганные индюшки.

Глава 28

Ужас

– Это что? – Самолетов швырнул на колени Кире несколько фотоснимков. Он гнал джип по кривым улочкам, рискуя смести на своем пути и ветхие заборы, и старые деревья, и дома, следившие за ними своим подслеповатым оконным прищуром. – Это что, я тебя спрашиваю?!

Он никогда не разговаривал с ней так. Они вообще прежде в основном легко и непринужденно пикировались, флиртовали, скрывая за этой легкостью истинные чувства и намерения в отношении друг друга. Неравенство их положения и возраста было очевидно, и никто из них на этот счет не заблуждался и не питал иллюзий. Их связывал лишь тот эпизод, про который Кира так и не захотела подробно рассказывать чужаку Мещерскому и который Самолетов вспоминал слишком даже часто для себя – нынешнего, успешного, прожившего почти половину жизни, вспоминал с сердечной болью и какой-то неутолимой щемящей тоской. Изгнать эту тоску, излечить его могла одна лишь она – эта вот двадцатилетняя девочка, которая в его памяти навсегда осталась той самой… той перепуганной насмерть пацанкой, которую он вроде бы как спас там, в парке. Только вот от кого или от чего?

– Чем ты там занималась с этими бабами?! – Самолетов не смог удержаться, и мат его оглушил Киру.

– Ничем… Я не понимаю, откуда у вас это фото? Кто это снимал?

– Это что – секта там у вас? Сатанизм на дому практикуете?

– Сатанизм? Да это же просто…

– Посмотри на себя, на кого ты на этом снимке похожа? И эти курицы, сектантки твои. – Самолетов ударил кулаком по фотографиям, лежавшим на коленях Киры.

– Не трогайте меня. Вы что? Не смейте меня бить! – взвизгнула она. – И вообще, какое вам дело?

– Какое мне дело? – Самолетов задохнулся.

А правда, какое ему дело? Ну как же ей объяснить, чтобы поняла?

Кира смотрела на его перекошенное гневом лицо: «Какой он все-таки некрасивый… Они все, богатые, – уроды, без денег кто из нормальных на них бы позарился… Он ужасно некрасивый, он совсем не такой, как тот, ее брат…»

Мысли летели со скоростью света, и Кира не могла поймать, ухватить, вычленить самую главную, она чувствовала лишь, что в ее душе растет, пухнет разочарование и одновременно раздражение, злость.

«Он на мне все равно не женится, никогда ведь не женится. Так чего же терпеть от него, сносить это все?»

– Какое вам дело? – визгливо выкрикнула она. – Я вас не просила мне звонить и приходить ко мне. Вы же сами… И никакая это не секта, это просто «круг», и мы не делаем там ничего плохого, ясно вам? И орать на меня не надо, орите на тех, кто от вас зависит, кто на вас работает, горбатится с утра до ночи и кого вы в церковь силой загоняете, под страхом увольнения! Я – свободный человек, свободная женщина, а не ваша собственность, не ваша холопка, которую вы только и можете в койку по пьянке затащить – переспать, а больше никуда, потому что брезгуете, потому что и за людей-то нас всех не считаете!