Вера Захаровна подошла к постели. Спица валяется на полу. Стальная спица для старушечьего вязанья. Она подняла ее, положила на стол. Она всегда славилась тем, что могла найти выход из любой, самой патовой ситуации.

– Там твоя рубашка в крови. Вся испачкана, – сказала она. – Я ее брошу в мусоропровод. Ее уж не отстирать.

– Вышвырнешь потом. – Герман Либлинг властно потянул ее к себе.

И она подчинилась.

Глава 21

Нечисть

Мещерский обернулся. В дверях церкви стоял пожилой мужчина в клетчатой рубашке, кожаной жилетке и мятых брюках. Лицо его показалось Мещерскому знакомым. Да ведь это, кажется, тот самый аккордеонист из «Чайки», наяривавший «Белла чао» и так внезапно прекративший играть при виде Германа Либлинга.

– Можно на разговор вас, молодой человек? Моя фамилия Бубенцов, зовут меня Павел Назарович. Я вас видел вчера в ресторане вместе с теми… ну, с теми двумя.

Мещерский еще раз глянул на ступеньки – нет, скомканная бумага так и лежит и не прикидывается ни блюдцем, ни белой крысой.

– Вы их знаете, да? Германа, сына инженера, и брата той девушки? – спросил Бубенцов тревожно. Спросил так, словно был уверен, что Мещерский, чужой в этом городе, – в курсе событий пятнадцатилетней давности.

– Я друг Фомы Черкасса и слышал о его покойной сестре.

– Убитой, – Бубенцов погрозил скрюченным пальцем, – жестоко убитой. С этого, молодой человек, все и началось. Точнее, все уж было готово. – Он приблизился к Мещерскому и шепнул, словно поверяя тайну: – Там у них все уж было готово. Нужен был только толчок.

– У кого это у них?

– Там у них, – Бубенцов пальцем показал себе под ноги. – В аду.

– Простите, мне надо идти, я тороплюсь, – Мещерскому стало не по себе. Ну вот, пожалуйста, городской псих. По вечерам в ресторане на клавиши давит, а днем на церковной паперти разыгрывает роль юродивого.

– Вы думаете, я сумасшедший? – Бубенцов покачал седой головой. – Обижаете, молодой человек. Недоверием обижаете. Идемте-ка со мной, я вам покажу кой-кого. Покажу вам ее. – Он поманил Мещерского за собой внутрь.

И странное дело – Мещерский, только что хотевший отбояриться, слинять, последовал за ним.

В церкви Василия Темного снова, как и в прошлый раз, царил сумрак. Свечной прилавок был пуст. Мещерский увидел двух женщин, видимо, дожидавшихся возле него или служителя, или матушки-попадьи, чтобы подать записки на молебен. Пахло в церкви воском и еще отчего-то совершенно по-домашнему борщом. Бубенцов показал на боковой придел. Они вошли под низкий свод. Здесь в центре стояла большая медная купель – хорошей работы, но не старинная, а явный новодел. Вдоль стены шли деревянные лавки. В углу на одной из них Мещерский увидел какую-то кучу малу. Приглядевшись, понял, что это женщина – по виду типичная бомжиха. На ней было наверчено пропасть грязной одежды – суконная юбка, шерстяная кофта, пальто, – и все это несмотря на пусть и нежаркий, но все же летний августовский день. Волосы у женщины были черные, уже тронутые сединой, всклокоченные. Она, видимо, услыхала их шаги и насторожилась. Мещерский невольно вздрогнул. Лицо ее – довольно моложавое – было обезображено какой-то совершенно невообразимой гримасой: глаза вытаращены, рот свернут на сторону. Гримаса дергалась в постоянном тике – по лицу то и дело пробегали судороги-волны.

– Видал, какая она косоротая теперь, парень? – шепотом спросил Бубенцов. – А была когда-то такая же, как все ее ровесницы. Маришка, единственная дочка в семье Суворовых. В клубе нашем хоровой кружок был, я его вел по совместительству. Так она солировала у меня первым голосом. Парень у нее был, с ним и гуляла она – там, в парке. Парк у нас тут есть посреди города, слыхал, наверное, про него, а может, и видал? Не ходят теперь наши туда, а тогда-то еще ходили. Парк, аттракционы и все такое. Вот и она пошла с парнем своим. Пошла, а домой не явилась. Хватились ее Суворовы-то. Утром прямиком к парню – в общежитие на Заводском. А его тоже нет. Пропал, как сгинул. Потом уж милиция нашла их обоих в парке. Его-то в воде с проломленной башкой. Видно, сиганул с берега, а там старые сваи в воде, на них и напоролся, бедный. А ее вот такую уже нашли. Не человек, не девка, а только название одно. Хочешь знать, что стряслось с ней и с ее парнем? А мы сейчас у нее самой спросим. Мариша, эй, Маришка, это я, дядя Паша. Мариша, а что ты там показывала-то мне тогда, помнишь? Что показывала, что было-то с тобой, что ты видела?

Женщина смотрела на них, сжавшись в комок. Глаза ее все сильнее выкатывались из орбит. Внезапно она резко наклонилась вперед, руками показывая что-то от пола – низкое, такое вот, не выше метра. Руки у нее тряслись, тик дергал, кромсал обезображенное лицо, и губы то растягивались в какую-то безумную ухмылку, то сжимались «куриной гузкой». Язык непослушный метался во рту, как распухшее жало.