Читаем Предсказание - End полностью

– Примерно за год до ее гибели состоялся у нас с ним один разговор. Мы с сестрой тогда уже жили с родителями в Москве, а сюда приезжали летом к деду на дачу. У Кассиопеи был день рождения, и я… В общем, я тогда еще понял, что есть вещи, для которых время и расстояния ничего не значат. Я ее не видел год, а когда увидел, то все словно стерлось. Я ей пожениться предложил, как только через год школу кончим. Смешно, правда? Она всерьез, конечно, этого не приняла, девочка была умная. Очень умная. И очень красивая – так мне тогда казалось. Я эту ее несерьезность воспринял как страшную трагедию. Белый свет для меня прямо померк – я-то весь в любви, кровь во мне горит, а надо мной только посмеялись – «вот дурачок», волосы мне на затылке, как мальчишке, взъерошили. Но все равно этой трагедией своей я ни с кем делиться не собирался. И ему, Герману, я ничего не сказал. Он сам ко мне подошел и предложил… В общем, это был еще один «опыт натуралес». Он мне предложил обмен.

– Обмен? – Мещерский слушал с напряженным вниманием.

– Он сказал, что заставит свою сестру переспать со мной, если я… Одним словом, если я устрою ему так, что он сможет увидеть мою сестру полностью раздетой, голой.

– Как это? Зачем?

– Зачем… Я тоже тогда не сообразил. Морковку-то он мне какую протянул сладкую. О том, чтобы с Каськой переспать, я даже и не мечтал. Я знал, что Герман на нее имеет неограниченное влияние, она боялась его, наверное, просто знала лучше всех, на что он способен, поэтому и всегда, еще девчонкой-школьницей, исполняла все, что он от нее требовал. И я верил, понимаешь, верил, что он заставит ее… С учительницей-то немецкого он как-то сумел же сладить. Со взрослой бабой! Я согласился, не раздумывая. План был простой – в отсутствие взрослых я коловоротом провертел в деревянной стене нашей ванной на даче дырки. Рядом с ванной была кладовка. Герман пришел ко мне и остался. Ирма мылась в душе, а он разглядывал ее. Она всегда подолгу плескалась, так что это был хороший сеанс стриптиза. И утром он тоже подглядывал за ней – как она подмывалась, как стригла ногти на ногах. Я думаю, именно с того момента он и… В общем, тот кошмар начался там, возле стены с проверченными коловоротом дырками. Это стало для него началом, толчком – он захотел ее. Он стал приходить к нам все чаще, но я чувствовал – он уже не ко мне ходит, а к ней. Как и все эти старшие парни – Самолетов, Илья Костоглазов, как Севка Шубин, который в увольнительную к ней в Москву приезжал. Но у тех-то все было по-человечески, а у него, у Германа… Он стал ее преследовать, писал ей записки. Я потом после ее гибели нашел их – множество записок с разной похабщиной. Он писал ей, какая она – он, оказывается, сумел разглядеть ее до последней родинки, до последнего волоска на лобке. Он подробно описывал ей, как, какими способами будет заниматься с ней любовью, и это не были записки юнца, вчерашнего школьника, это было что-то противоестественное, изощренно-болезненное, воспаленное. Все это и возбуждало, и одновременно вызывало тошноту. Потом, после ее гибели, я отдал эти записки следователю, но они уже не могли повлиять на ход дела.

– Но получается, что твоя сестра хранила их, не рвала, не жгла в печке, не жаловалась твоим родителям, тебе – своему брату, значит, она… значит, ей нравилось…

Фома отвернулся.

– Хочешь знать, что было дальше? – спросил он после паузы.

– Да, хочу, – Мещерский решил более не комментировать услышанное.

– Он продолжал ее домогаться. Старшие ребята частенько катали ее на своих мотоциклах. И он тоже стал настойчиво звать ее прокатиться с ним. Мотоцикла у него не было, зато у его отца была «Волга». Ирма отказывалась ехать с ним куда-либо. Он настаивал. Однажды этот ее разговор с ним случайно услышал дед. Знаешь, он сразу понял, что с этим ухажером надо держать ухо востро. Хотя Ирма ничего никогда никому не говорила о тех его записках, дед наш сразу сообразил, что это не просто еще один «Ромео», что тут кое-что посерьезнее. Инженер Либлинг был его сотрудник, давний друг. Дед доверительно поговорил с ним. Результатом было их общее решение – Герману запретили приходить к нам и общаться с Ирмой. Это было, так сказать, общее решение двух наших семей. И знаешь, как он на это отреагировал? Знаешь, что он с собой сделал?

– С собой? Постой, ты же говорил, это он ее…

– Его отец позвонил нам из больницы. Германа привезла туда «Скорая». Он, как потом сказали, совершил акт членовредительства. Вырезал у себя на груди ножом ее имя. Вырезал «Ирма» вот здесь. – Фома ткнул себя в грудь.

За окном проехала машина – Мещерский слышал гул мотора, скрип тормозов. Машина остановилась.