Бегством закончился для нее этот праздник на вилле Либерта под Фьезоле. А на следующий день, когда она, проснувшись, включила у себя в номере телевизор, первое, что она услышала, был репортаж об обнаруженной в окрестностях монастыря Сан-Миньято в лесном массиве полусгоревшей машине. Комментарий репортера она не поняла. Но ее поразила картинка, данная на экране крупным планом, – труп, извлеченный из салона. Изуродованный труп, у которого отсутствовала голова.

Фотографию обезглавленного (а может, обезглавленной) Кассиопея увидела и в газетах. Купила газету и вечером, когда они снова встретились с Германом, чтобы поужинать в ресторане, показала ему. Он прочел статью (в отличие от нее он легко справлялся с итальянским).

Кассиопея смотрела на него.

– Что скажешь? – спросила она.

– Ничего.

– Твоей старухе пришлась по вкусу затея с Медузой?

Он отбросил газету.

– Не будь дурой, – усмехнулся и подлил ей еще вина. – Идиотку только из себя не строй. И советую позвонить Оливии прямо сейчас.

Звонить Кассиопея не стала. Утром она села в скоростной поезд и уехала в Рим. А через несколько дней улетела домой в Питер.

Они не общались с братом около года. А потом снова встретились – уже в Испании, где Кассиопея, как обычный российский турист, отдыхала под Барселоной. От Германа она узнала, что Сальви умерла. Все свое состояние она завещала благотворительному фонду, однако не обидела и никого из своих многочисленных пассий и любовников, отказав им значительные средства.

Свидание в Испании имело для Кассиопеи важные последствия. А еще спустя год она приехала в Тихий Городок и с помощью нанятых адвокатов выкупила на аукционе участок городской земли и старый дом на нем. Потом на этом месте она построила особнячок. В нем и разместился салон красоты, которому она дала свое собственное имя.

Она говорила всем, в том числе и своим приятельницам по «клубу при свечах», что средства на обустройство салона были взяты из капитала, доставшегося ей в наследство после гибели ее мужа. Однако это было неправдой. Деньги на бизнес в Тихом Городке ей дал Герман, выдвинув целый ряд условий, обязательных к исполнению.

Его столь внезапное появление для нее не было неожиданностью. Он собирался вернуться – так он заявил ей еще в Испании. В это трудно было поверить. Из Мадрида, из Рима, из Монреаля, от оливковых рощ виллы Либерта, вообще из-за границы, из-за бугра вернуться на пятнадцать лет вспять – назад, в эту тишь, в эту заповедную Чудь, в царство жирного чернозема, паленого самогона, колокольного звона, заброшенных пусковых шахт заросшего лебедой советского полигона. Но он, Герман, желал вернуться домой. И она, его сестра, последний оставшийся у него близкий человек, знала: на то у него имелись причины. С тревогой она ожидала его приезда.

Настоящим же потрясением для нее стало возвращение в город Фомы.

В результате их встречи могло произойти все, что угодно. Так ей мнилось. Так ей казалось. И это все здесь, в настоящем, только еще взяло свой кровавый старт. А для того чтобы достичь финиша, нужно было опять-таки вернуться на пятнадцать лет назад туда, на темные аллеи городского парка. Прихватив с собой и ту самую «нечистую правду», и те канистры с бензином в гараже, и отрубленную голову флорентийской Медузы.

Только Кассиопея не могла этого сделать. Она не имела сил, не имела мужества, чтобы в одиночку взвалить на свои плечи весь этот груз.

Она просто стояла у окна и наблюдала за тем, как еще одно мертвое тело (какое уже по счету?) грузят на носилки-каталку.

Глава 17

Чувства, или «отроки во вселенной»

Мещерский открыл глаза: тень на фоне зашторенного окна. А за окном – солнце. Он у себя в номере – одетый, в ботинках, на неразобранной кровати. Момента возращения в «Тихую гавань», как он открыл дверь номера ключом, и последующей сонной отключки он словно и не запомнил.

Провал.

Временная дыра.

Прореха в пространстве.

Последнее, что он помнил четко, – это «Скорая», увозившая с площади тело Куприяновой в морг. И еще колокола. Но сейчас колокола молчали. Тень на фоне зашторенного окна обернулась Фомой.

– Убили продавщицу из магазина, – сказал Мещерский.

– Я знаю.

– Откуда?

– В нашей гостинице все только об этом и говорят. – Фома сел в кресло и закурил. Был он все в том же костюме, хотя вид у него (у костюма) был уже изрядно помятый.

– Я был там, на площади, меня патрульные до отеля провожали. А она, Куприянова… Господи, столько крови – на асфальте и в магазине… Она так хрипела, у нее было такое лицо… Фома?

– Что?

– Ты-то где был? Когда ты вернулся?

– Намного раньше тебя.

– Где твой нож?

Фома затянулся, выдохнул табачный дым. Мещерский ждал ответа – тщетно. Эта тема, видимо, сейчас обсуждению не подлежала. Но его друг и компаньон зачем-то ведь явился к нему в номер. Терпеливо ждал, пока Сергей очнется, стряхнет с себя сон и усталость.