Читаем Предсказание - End полностью

За сполохами мигалок, за скопищем милицейских машин, за выставленным оцеплением, за всем этим организованным упорядоченным хаосом на площади наблюдали со второго этажа дома с цветами на окнах. Свет в салоне красоты был погашен, но его хозяйка эту ночь провела, как и многие в Тихом Городке, на ногах.

Кассиопея стояла у окна, укрывшись за шторой, и смотрела, стараясь ничего не упустить из разворачивающейся на площади картины.

Силуэты людей, тревожно снующих с папками, экспертными чемоданами, измерительными рулетками, видеокамерой, осматривающих каждую пядь тротуара.

Машина «Скорой помощи».

Мертвое тело, водруженное на носилки.

В эту ночь в городе могло произойти все, что угодно. Даже самое страшное. Кассиопея это предчувствовала. Она закрыла салон, как обычно, в половине восьмого вечера. Отпустила персонал, менеджера Киру. И поднялась к себе наверх. Она напряженно ждала – звонка в дверь или звонка по телефону. Позвонить и явиться к ней мог не один, а сразу двое. Но ожидания ее были напрасны.

Однако она была уверена – в эту ночь могло произойти все, что угодно. С ней или с кем-то еще.

А когда на улице тревожно завыла милицейская сирена, Кассиопея поняла, что ее прогноз оправдался. Ее так и подмывало выйти из дома и оказаться там, на этом ночном шабаше, узнать все из первых рук. Но она не стала этого делать. Отчасти из осторожности, отчасти из страха.

Она просто стояла у окна, наблюдая, стараясь не упустить ни малейшей детали произошедшего, стремясь, чтобы ее не заметили. А перед глазами ее на фоне синих тревожных сполохов маячили двое… Брат и Фома. Не люди – фантомы. Призраки из прошлого. Это прошлое, с такими усилиями забытое, вычеркнутое из памяти, для Кассиопеи было связано и с этой площадью, в частности. И с окрестными улицами, и с академическими дачами в поселке ученых. С полигоном, куда каждое утро служебная машина увозила на работу отца. Со школой на улице Победы. С пристанью на воде Колокши. С проходящими мимо пароходами и баржами. С девичьей фамилией Либлинг, спешно смененной после столь же поспешного замужества. Все это прошлое было накрепко связано, сшито с Тихим Городком. Но вспоминать его и свою прошлую жизнь в нем Кассиопея боялась. Это было что-то вроде табу – память. В результате общей целостной картины никогда не получалось, она была вытравлена из сознания. Однако, помимо ее воли и желания, какие-то отрывки, фрагменты все же всплывали.

Школьный класс. Солнце вливается ржавым потоком в большие окна. Первое сентября. На столе учительницы немецкого языка в цинковом ведре вянут охапки георгинов и гладиолусов. Фома, сидящий впереди, оборачивается и кладет перед ней на парту пачку заграничных фломастеров и кассету с записью Майкла Джексона – свой подарок…

А вот еще: они с отцом и братом на даче семьи Черкасс. Взрослые за чайным столом. Молодежь – на террасе. Ирма – сестра Фомы – взахлеб повествует о своей уже второй по счету попытке поступить в Щукинское театральное. Напротив Ирмы на подоконнике сидит Герман. Он не отрывает взгляда от ее розовых губ.

И еще: к ним домой в поселок ученых приходит местный участковый. Требует открыть отцовский гараж. Внимательно осматривает канистры с бензином.

Танцплощадка в парке – светомузыка моргает, подмигивает. Допотопная светомузыка, сконструированная усилиями демобилизовавшегося из армии Севки Шубина. Голос Пугачевой из динамиков: «А ты такой холодный, как айсберг в океане…» Свист, крики, хохот – это идет теплоход, весь залитый огнями. А они с берега, с танцплощадки, пытаются привлечь внимание тех, кто там, среди огней, проплывает счастливо и беззаботно мимо, мимо… Голос Пугачевой, Дитер Болен, «Скорпы». И – темная аллея…

И самое последнее, как финал, как прощальный аккорд: кабинет следователя в прокуратуре. Раздолбанная пишущая машинка, всунутый в нее какой-то синюшный протокол допроса. Сигарета, дымящаяся в пепельнице. «Прежде чем ответить на мой вопрос, дочка, ты хорошенько, слышь ты, хо-ро-о-шенько подумай и взвесь». – «А мне нечего думать. Он был со мной в тот вечер. – Кассиопея старается говорить уверенно, но не узнает собственного голоса. – Мой брат был со мной. Я готова подтвердить свои слова где угодно, это чистая правда – мой брат был со мной».

Чистая правда…

Брат…

А если не чистая правда, значит, ложь?

Эта прошлая жизнь, эта прошлая правда, эта прошлая ложь – все это еще каких-то три, еще два года назад казалось ей, Кассиопее, чем-то таким нереальным, произошедшим где-то и с кем-то, только не с ней.

Ирмы давно уже не было на этом свете. Ее брат Фома, он… О его жизни она ничего не знала. Пятнадцать зим, пятнадцать весен – в тридцатилетнем возрасте это почти вечность, миллион парсеков световых лет.

Брат Герман… О нем Кассиопея до поры до времени тоже не имела никаких точных сведений. Вот уже сколько лет как он жил за границей – Греция, Испания, Канада, Ближний Восток, Италия. Она вообще думала, что он перебрался туда на ПМЖ. В конце девяностых это было нетрудно. Главное было устроиться и пустить корни, прижиться – там.