— Так Давид, царь иудейский, взывал к Господу, собираясь на битву, как многим казалось, заведомо проигрышную для него. Ведь кто противостоял ему? Сам Голиаф. Воин филистимлянский, богатырь. Громила, не ведающий страха и боли. Говоря современным языком, на тот момент вряд ли бы нашелся хоть один букмекер, согласившийся поставить на Давида ломаный грош. Однако Давид знал, что сила его не в тренированном теле и мышцах, но в вере. Безоговорочной и неумолимой, способной творить чудеса. Что может человек сам по себе? Одолеть в бою себе подобного. Но в следующий раз он падёт от чьей-то более мощной руки.

Отец Поликарп вскинул руки к небу.

— Тогда, выйдя на битву, Давит обратился к Господу. И именем Его возвестил свою победу в сражении, которое даже ещё и не началось. Мы все знаем, что случилось потом: Голиаф был повержен, а изумленная толпа избрала своим царем Давида. Помазанника Божьего.

Молчание в зале говорило о том, что все поглощены рассказом.

— Голиаф сегодня стучится в нашу дверь, братья и сёстры. Наглый, уверенный в своей непобедимости. Жаждущий невинной крови. Не знающий пощады и жалости. Он уже мысленно похоронил нас, определил нашу участь. Участь бессловесного и беззащитного стада, не способного дать ему отпор. Но вот что я вам скажу, братья и сестры. Господь имеет на нас другие планы!

— Аминь! — раздались многочисленные голоса.

— И с этими планами Голиафу не совладать. Он падёт, как пал некогда Вавилон! От наших рук, в которые Всевышний вложил святой меч справедливости!

Отец Поликарп сделал паузу, оглядывая зал, подолгу останавливаясь на каком-нибудь конкретном слушателе.

— Моего сердца касается грусть. Грусть от того, что многих из присутствующих здесь я, возможно, вижу в последний раз. Но его также заполняет и радость. Радость от того, что мы являемся проводниками Господней Воли, и за это всем нам уготовано место на небесах, рядом с Всемогущим Богом. А что может быть прекраснее такой доли?

— Аллилуйя!

— Так выйдем же все, как один, на поле брани, и пусть трепещут наши враги! Ибо скоро грядёт на их поганые головы возмездие!

— Ура! — раздались отдельные возгласы, не совсем соответствующие, правда, букве служения.

В заключение на сцену вышел хор и исполнил старый славный гимн «Всех Святых».

XVII

Когда все разошлись выполнять возложенные на них обязанности, вдохновлённые проповедью отца Поликарпа, Клыков с Ольгой остались на некоторое время одни в кабинете.

— Видишь, в какое неблагополучное время нас свела с тобой судьба, — сказал устало Главнокомандующий. — Уж ты прости.

— Что ты, Коленька. Для любви любые времена годятся. Мой прадед со своей будущей женой на фронте в Великую Отечественную познакомился. Ты не переживай. Вдвоём, оно сподручнее даже будет.

Клыков не успел ей возразить, потому что в штабе появился гонец — кто-то из проходчиков.

— Николай Иванович! — доложил он. — Там этот… Секуба просит вашей аудиенции.

— Что ему нужно?

— Не знаю. Говорит, что дело чрезвычайной важности.

— Ладно. Зови.

Секуба — так звали местного бомжа. Как он появился на Луне, с каким кораблём прилетел, что здесь делал, никто не знал. Он жил в открытом пространстве и появлялся на шахте только для того, чтобы клянчить кислород и еду. Постоянные предложения румольцев присоединиться к ним, заняться полезным трудом и обрести крышу над головой он отвергал.

Скафандр его износился до невозможности. Казалось, он уже совсем не выполняет своей роли, а его владелец научился дышать в вакууме — так шутили острые на язык взрывники.

— Здорово, начальник! — поприветствовал он Клыкова с порога, распространяя странные ароматы.

— Говори, что нужно. Времени у меня в обрез.

Бродяга трескуче рассмеялся.

— И даже меньше, чем ты думаешь, начальник, — пояснил он свою весёлость. — Ходил я сегодня на север. Недалеко. Километра три-четыре. Видел там незнакомцев.

— Продолжай, — потребовал Клыков, ощущая, как горло его пересохло.

— Три корабля, — повиновался Секуба. — Диковинные какие-то. Треугольные. На грузовые не похожи. На пассажирские вроде тоже. Не их ли вы поджидаете, начальник?

Ольга вцепилась побелевшими пальцами в обивку кресла.

— Ты точно не ошибся? — сдавленным голосом спросил Клыков.

— Если бы Секуба ошибался, то он давно бы перестал вам докучать своими визитами. Верно? Корабли это. Настоящие. Три штуки.

— Оленька, — распорядился Клыков. — Срочно всех членов комитета сюда! Хотя, нет. Не всех. У них работы невпроворот. Вострикова, Евлоева и Егорова!

Выслушав страшные новости, Востриков стал задавать Секубе наводящие вопросы, и Клыков мысленно похвалил его за чёткость формулировок и ясность изложения.