Официант удалился. Анна спросила нас, были ли мы на последней выставке Алекса Каца. Мы ответили, что не были. Она спросила про Виктора.

– Кто такой Виктор? – поинтересовался Скотт.

– Ее парень, верно? – ответила ему Анна. И взглянула на меня.

– Ну, – произнесла я, не в силах заставить себя сказать «бывший», – я разговаривала с ним пару раз. Он в Европе.

Шон опростал свой стакан, как только его принесли, и махнул официанту, чтобы принесли еще.

Я старалась поддержать разговор с Анной, но чувствовала себя совершенно потерянной. Пока она рассказывала мне о преимуществах музыки нью-эйдж и рисовых пирожков с пониженным содержанием соли, во мне что-то вспыхнуло и пронзило насквозь. Я и Шон через четыре года. Я взглянула через стол на Шона. Он обсуждал со Скоттом его новый проигрыватель компакт-дисков.

– Ты должен его послушать, – говорил Скотт. – Звук… – он помедлил, в экстазе закрыв глаза, – фантастический.

Шон не глядел на меня, но понял, что я смотрю на него.

– Да? – кивнул он.

– Да, – продолжил Скотт. – Купил сегодня нового Фила Коллинза.

– Ты должен послушать, как классно на нем звучит «Sussudio», – согласилась Анна.

Они оба фанатели от Genesis в Кэмдене и как-то на моем первом курсе заставили меня слушать «Lamb Lies Down on Broadway» [35], когда мы втроем укокошились. Но что тут поделаешь?

Шон сидел безучастно, со слегка вытянутой физиономией. И хотя именно в тот момент я осознала, что не люблю его и никогда не любила, что действовала, повинуясь какому-то странному импульсу, я все же надеялась, что он думал то же, что и я: не хочется, чтобы вот так все заканчивалось.

Той же ночью мне приснился наш новый семейный мир. Мир, в котором жили я и Шон. Посреди сна Шон превратился в Виктора, но мы все еще были умны, молоды и разъезжали на «БМВ», и пропажа Шона мало на что повлияла. По ходу сна мы не только голосовали – мы голосовали за того же человека, за которого отдали голос наши родители. Мы пили воду «Эвиан», ели киви и поедали булочки из отрубей; я превратилась в Анну. Шон, ставший Виктором, затем превратился в Скотта. Это было неприятно, но терпимо, и неким необъяснимым образом я чувствовала себя в безопасности.

На следующее утро за завтраком, состоящим из булочек с отрубями, киви, воды «Эвиан» и пырейного сока, Анна обмолвилась о покупке «БМВ», и я едва удержалась от крика. Было ясно, что это не лучший период моей жизни; крыша поехала явно.

Ночью Шон лежал рядом со мной, а я думала о ребенке, о котором Шон никогда не говорил. Он язвительно сетовал на Анну и Скотта, какие, мол, они жалкие, у меня же были странные, необъяснимые позывы позвонить матери или сестре в ее Род-Айлендскую школу дизайна; позвонить и объяснить им, что происходит. Но это, как и мои сомнения насчет отношений с Шоном, прошло.

В последнюю нашу ночь в лофте он повернулся ко мне и сказал:

– Я помню первый раз, когда мы…

Он замялся, и я знала, что он хотел сказать: трахнулись, переспали, занимались этим, жарились на полу, – но он не смог заставить себя сказать, слишком сильно смущался, поэтому тихо произнес:

– …встретились.

Я внимательно посмотрела на него:

– Я тоже.

Он вспотел, волосы прилипли ко лбу. Я курила его сигарету, наши лица были голубыми в свете телевизора. Простыня была стянута как раз настолько, что мне были видны его лобковые волосы. Я была в футболке.

– Тогда, на вечеринке, – произнес он.

Его лицо стало грустным – или мне показалось? Затем это выражение исчезло. Когда он прикоснулся ко мне, мой шепот был убийственно отчетливым, и я произнесла только:

– Мне жаль.

А он спросил меня:

– Почему же ты не сказала мне, что любишь этого парня?

– Кого? – переспросила я. – Ты о Викторе?

– Да.

– Потому что боялась, – сказала я, и, может быть, в какой-то степени где-то так оно и было.

– Чего? – спросил он.

Я вздохнула, мне захотелось испариться, и, не глядя на него, я выговорила:

– Боялась, что ты меня оставишь.

– И ты хочешь, чтобы я ему нравился, – спросил он растерянно, – ты же это сказала?

Ни поправлять его, ни повторять свои слова мне не хотелось, поэтому я сказала:

– Да. Ты ему нравишься.

– Он меня даже не знает, – сказал он.

– Но он знает о тебе, – солгала я.

– Великолепно, – пробормотал он.

– Да, – сказала я, думая о Викторе, думая, как человек может знать и все еще надеяться. Я закрыла глаза, попыталась заснуть.

– Откуда ты знаешь, что это не от… неге? – в итоге спросил он, нервничая, мучаясь подозрениями.

– Потому что не от него, – сказала я.

Это был, наверное, наш последний разговор. Он выключил телевизор. В комнате стало темно. Я лежала, держась за живот, провела пальцами вверх, потом вниз по животу.

– У них есть Sex Pistols на компакте, – произнес он.

Его слова повисли как обвинение непонятно в чем, брошенное в мой адрес.

Я заснула. На следующее утро мы уехали.

Пол

Просто еще одна ночь. На дворе декабрь, я и Джеральд в общем корпусе, смотрим телик перед рассветом в субботнее утро, мы все еще слегка пьяны и под грибами. Больше ночью делать было нечего. Фильм назывался «Босые врачи деревенского Китая» или вроде того, а вечеринка была безнадежно тухлой.