Потом он часто вспоминал эту картину — восхитительно голубые глаза, немного удивленные и напряженные, будто осознающие важность момента. И ни тени улыбки на лице.

Илья очень обрадовался, заметив однажды на мониторе Марины стихотворные строчки. Марина читала стихи в Интернете. Он решил, что это — свидетельство ее душевности, способности чувствовать и что деньги и работа не испортили ее. И не только деньги и работа, но еще и ее прошлое. А может, и не было никакого прошлого.

В другой раз, прочитав статью о детских домах, Илья рассказал соседкам о своей новой идее. Идея заключалась в том, чтобы создать школу-интернат, которая переросла бы в университетский городок, где учились бы сироты. Илья считал, что, поощряя природный детский интерес к окружающему миру, можно из потенциальных бандитов вырастить великих ученых. И тем самым показать всему миру, как нужно воспитывать детей, и подать пример всем учебным заведениям.

Девушки внимательно его слушали. Катя, казалось, — больше из уважения или чувства такта, Марина как будто загоралась этой идеей.

— Да, — развивала она его идею, — это дело, которому можно посвятить жизнь. И не думать о всех этих жлобах. — Вероятно, она имела в виду окружавших ее людей. — Илюш, ты мог бы написать все это? А я попробую найти деньги.

Илья что-то написал, но к этой теме они больше не возвращались. Вероятно, друзей Марины эта тема не увлекла.

Потом Илья вспоминал фразу: «То, чему можно посвятить жизнь». И ему казалось, это значит, что Марина рвется чему-то посвятить жизнь и что не деньги для нее главное. И это очень нравилось Илье.

X. Экономическая целесообразность (октябрь)

Илье было поручено разработать новый дизайн офиса. Он объехал несколько художественных салонов, но выбрать ничего не решился. Все было слишком дорого. И хотя его американец, Илья был уверен, заплатил бы нужные деньги, но, во-первых, не хотелось слышать его ворчанья, а во-вторых, не хотелось доставлять удовольствие этим хапугам, которые напряженно притворялись искусствоведами. «Пусть дурят новых русских», — думал он.

Как-то в субботу он с другом гулял в небольшом парке у Дома художника возле Крымского моста. Его друг Юра и сам был художником. Вернее, так он себя называл. На самом деле он плел безделушки из кожи. Летом он обычно уезжал в Крым и продавал их там, называя «фенечки». На вырученные деньги он жил в Крыму все лето, а зимой работал на книжном оптовом складе. Илья не знал, что входило там в его обязанности, но судя по частым звонкам на работу и после двух посещений склада, где Юра сидел один, читая какие-то книги, Илья решил, что его друг на работе не делает большей частью ничего.

Юра был человеком-загадкой. Он знал все обо всем. Кажется, не было темы, в которой он был бы некомпетентен. Судя по его рассказам, среди знакомых Юры были и бомжи, и академики, и бандиты, и предприниматели. Он запросто общался — и Илья видел это сам — с любыми людьми, хотя иногда казалось, что Юра — маменькин сынок, которого мама только что покормила манной кашей. Так наивны были иногда его суждения, а реакции на какие-то события или рассказы Ильи — столь непосредственны.

Они болтали ни о чем, куря и попивая пиво, смотрели на странные скульптуры, во множестве стоявшие вдоль дорожек парка.

— Роден бы умер от зависти, не говоря уже о Микеланджело, — смеялся Юра, кивая на одну из скульптур. — Наверное, так выглядела его муза, — улыбался он, глядя на белый булыжник, формы которого отдаленно напоминали женщину.

— Как критик, вы слишком строги, — заметил Илья.

— Если бы я был критиком, я бы не оставил от них камня на камне. Хотя все, конечно, зависит от суммы, — опять пошутил Юра.

Они свернули в сторону крытого вернисажа, где многочисленные Юрины коллеги продавали картины. Прошли между картинами, висевшими с двух сторон, иногда останавливаясь у какой-нибудь из них. Хозяин очередного шедевра оживлялся и начинал расхваливать полотно. Все заканчивалось Юриной критической шуткой, и они шли дальше.

Наконец Илья остановился у каких-то акварелей.

— Надо бы определить уровень цен, — шепнул он Юре. — Извините, сколько стоят эти акварели? — спросил он у бородатого молодого человека, крутившегося возле них.

— Эти — по сто пятьдесят.

— Все?

— Каждая.

— А-а-а… понятно. А сто пятьдесят чего?

— Долларов, конечно.

— А вот эта? — Илья указал на небольшую картину маслом, где была нарисована лодка, в которой сидело несколько человек в средневековых костюмах, где-то вдалеке были видны расплывчатые очертания берега. Он обратил внимание, что несколько минут назад художник показывал ее какому-то человеку через увеличительное стекло.

— Эта — пятьсот.

Илья потерял к картине всякий интерес, но вмешался Юра:

— Простите, это — с рамочкой?

— Да, конечно, — совершенно серьезно ответил торговец.

— А зачем вы показывали ее кому-то через лупу?

— А вы посмотрите, — опять оживился торговец, наводя лупу в антикварной оправе на одну из фигурок. — Видите?

Сквозь лупу фигурка выглядела так же, только немного крупнее.

— Да, конечно вижу, — ответил Юра.