«Вообразите, мадемуазель Лепелетье, – пишет он мне в свойственной ему своеобразной манере, – что вы чудесным образом оказались в некоем государстве, где запрещена смертная казнь. Мне, надобно сказать, подобное кажется глубоко вредным да и невероятным – в обществе непременно сыщется десяток-другой, а то и третий негодяев, от которых данному обществу будет совершенно необходимо избавиться, да так надежно, чтобы они уж никогда более не смогли творить свои черные дела, а стало быть, заплечных дел мастерам не грозит разучиться ремеслу. А все же давайте вместе с вами постараемся вообразить такую нелепую возможность. И что же мы увидим? Тюрьмы будут переполнены! Потому что, коли не казнить, то ведь от общества злодеев изолировать непременно придется. Причем чем тяжелее преступление, тем более строго должен содержаться, по моему мнению, преступник. И самые отъявленные негодяи – дабы даже образ их не осквернял общественного сознания и зрения! – должны быть заперты в такие секретные камеры, чтобы дороги к ним не мог найти никто, кроме разве одного доверенного надзирателя, который будет проведывать заключенных этак раз в год: чтобы проверить его сохранность и иметь возможность при надобности предъявить проверяющим. А все остальное время означенные преступники станут проводить в самой строгой изоляции. И поверьте, дорогая мадемуазель Лепелетье, придет-таки час, когда никто – никто! – не вспомнит о его существовании, а значит, он будет все равно что мертв».

Разумеется, я немедленно поняла эту аллегорию. Подобная идея приходила в голову и мне, а потому я не стала томить Максимилиана и немедленно изложила ему два взгляда на одну проблему.

Мы засиделись далеко за полночь и вот что решили. По мере наших сил и возможностей мы исполним волю тетушки Шарлотты и старого графа де Фор – моего деда и отца Максимилиана. Проклятое полотно будет храниться «в замке или на его территории», как предписано вердиктом, но при этом «в тюрьме», как выразился мэтр Ле-Труа. Мы с Максимилианом отыщем такое место для хранения картины, где ее не сможет увидеть ни один досужий глаз. Никогда, даже случайно! Только мы двое будем знать это место. Мы дали друг другу клятву, что будем хранить тайну до смерти, и тот из нас, кто переживет другого, откроет местонахождение картины самому старшему из своих потомков, чтобы как можно меньше народу знало о существовании позорной тайны рода Лепелетье.

«Картина должна храниться в замке или на его территории…» Территория, однако, понятие очень растяжимое. За годы, пока тянулась наша тяжба и я состояла в переписке с Ле-Труа, я была вынуждена читать сборники узаконений, чтобы не чувствовать себя совершенной дурой по сравнению с этим умнейшим человеком. Помню, меня весьма позабавило знакомство с таким понятием, как exterritorialite. На него в одном из своих писем обратил мое внимание Ле-Труа. Оно означает, что посланник некоего государства, а также здание самого посольства, находящиеся на территории государства другого, не должны подчиняться его законам, а являются как бы частью своего отечества. Более того – если даже карета посланника выезжает на улицы чужой столицы, она тоже является как бы частью своей родной страны.

Конечно, будет нелегко отыскать такое место, где картина сохранится в состоянии достаточно хорошем. Ведь мы должны, не нарушая данного Максимилианом слова и не подвергая честь нашей семьи новым испытаниям, по первому требованию предъявлять полотно каким-то там комиссарам, о которых сказано в вердикте. Однако «встреча» этих комиссаров с «преступником» будет происходить в строгой тайне, сугубо en tкte а tкte [40], – а потом нам придется прятать картину вновь, ибо…

Страница оборвана, далее в дневнике отсутствует несколько листов .

23 июля 200… года, Мулен-он-Тоннеруа, Бургундия.

Валентина Макарова

Честно говоря, я думала, что ночью вовсе не усну. Мне было страшно в этом доме, который сначала показался таким приветливым. Невыносимо страшно! Честное слово, была даже мысль пойти к соседям и попроситься на постой. Но к кому пойти? Клоди уехала, Жани тоже. К тому же эта странная особа, нервная мамаша и русофобка, была бы последней, честное слово, к кому я обратилась бы за помощью. Понимаю, что подозрения мои глупы, что такое потрясение, какое было отображено на ее лице, когда она вытаскивала меня из погреба, трудновато изобразить, она истинно была в шоке, увидев меня, – а все же, все же, все же…

Других знакомых в Мулене у меня нет, а просто так ввалиться в дом к людям посторонним и просить пристанища я не могу. Поэтому трясусь полночи на кровати, то задыхаясь, то натягивая на себя пуховое одеяло. Это в тридцатиградусную-то жару! Боюсь, я теперь очень не скоро согреюсь после моих погребальных приключений.