Читаем Повелитель разбитых сердец полностью

Натыкаюсь пальцами на паутину, на наросты мха, но, поборов брезгливость, снова и снова шарю по камням, выискивая хоть малую щель. И ничего такого не нахожу. Глупости, здесь никак не может быть лаза в колодец, иначе вода просачивалась бы сквозь щели и подтапливала погреб.

Выбираюсь из ниши, загружаю обратно бутылки и таким же скрупулезным манером исследую две другие ниши. Делаю это, если честно, не столько из стремления найти лаз (я в него уже не верю), сколько из желания согреться. Пока двигаюсь, еще как-то терпимо, но уже через минуту паузы снова начинаю дрожкой дрожать. Еще слава богу, что светит лампочка под потолком. Хоть какая-то иллюзия тепла!

Разумеется, меня тут посещает воспоминание об одной из любимейших книг, героиня которой тоже оказалась заперта в подземелье и прорыла себе путь на волю самым обыкновенным вязальным крючком. Что характерно, дело происходило тоже во Франции. Правда, на Луаре, довольно далеко отсюда. И даже я способна отличить известняк, среди которого так лихо прокопала себе путь на свободу пани Иоанна, от гранита, из которого сложен дом Брюнов. Вообще окрестности Мулена каменисты, деревни здесь стоят на склонах гор, на обочинах полей я видела груды камня… Каменную гору мне не прорыть. Да и вязального крючка не имеется. Есть, правда, железные крюки, болтающиеся под потолком, но как я их отцеплю голыми руками, интересно знать?

Предположим, отцеплю. Предположим, начну копать. Ну и сколько лет мне понадобится на это? А ведь пани Иоанну регулярно, хоть и очень плохо, кормили и поили. А мне что делать? Лизать сырые каменные стены и питаться сушеными пауками?

При одной мысли об этом мой желудок сжимается… Ничего, это я так разборчива, пока еще свежи воспоминания о плюшках артизана-буланжье. А через день-другой я, очень может быть, стану спокойнее относиться к мысли о сушеных пауках.

Через день-другой? Да я не проживу столько! Я просто окоченею! Меня и сейчас уже колотит, но я мечусь как угорелая по этому склепу, поэтому еще жива, но стоит устать, присесть, как смертельный холод оцепенит, оледенит, обездвижит тело, и я медленно превращусь в такой же замшелый камень, как все здесь…

Умру. Медленно и мучительно – от голода, жажды, ужаса. Господи, а как же Лелька?!

Ладно, у нее остаются мои родители. И так фактически мою дочь воспитывают они, а вовсе не я, шалава этакая, занятая куда больше устройством своих личных дел, чем воспитанием ребенка.

Доустраивалась, ничего не скажешь. Французского жениха ей понадобилось! Вот и получи, фашист, гранату!

Если бы выбраться отсюда, я бы стала другой!

Черта с два. Не выберешься… Угаснешь тут, проклиная все на свете, молясь о божьем милосердии, коего не обретешь, а когда стукнет сердце в последний раз, тебя встретит где-то на полдороге дорогой, незабвенный Бобкинс и все те немногочисленные близкие, которые переселились уже в иные миры и теперь маются там от скуки и выходят к туннелю встречать вновь прибывших, высматривая, не мелькнет ли знакомое лицо. Там моя бабушка, и дед, и тетя, младшая мамина сестра, и моя подружка детства, и…

И Василий.

При воспоминании о нем я дергаюсь так, что невольно ударяюсь о стену, рядом с которой стою.

Нет, думать об этом невыносимо. Невыносимо и страшно. И стало еще холодней. Надо ходить, ходить, чтобы согреться. Бегать!

А кстати, сколько уже времени я мотаюсь по погребу, боясь остановиться хоть на мгновение?

Смотрю на часы – и не верю глазам.

Три часа? Не может быть! Я здесь уже три часа?!

О господи, пусть тот шутник, который меня запер, наконец-то вполне насладится своим чувством юмора! Шуточка на славу, но пора и честь знать!

Три часа!

Неужели это только начало?!

Нет, нет! Пожалуйста, нет!

Кидаюсь вверх по ступенькам и снова начинаю колотить в дверь:

– Откройте! Выпустите меня!..

Наверное, от потрясения у меня уже начались галлюцинации. Мне слышится скрежет ключа в замочной скважине. Мне чудится, будто дверь начинает медленно приоткрываться…

Нет, это не галлюцинация! Это правда!

Я всем телом вламываюсь в дверь – и оказываюсь среди солнечного света и жары. Все это после мрака погреба действует на меня, словно удар по голове. Ноги мои подламываются… И я упала бы, не схвати меня кто-то под руку. Перед глазами мельтешение радужных колец, в ушах звенит, и сквозь этот звон с трудом пробивается перепуганный голос:

– О Валентин! Что такое? Что с вами? Кто вас запер?

Чьи-то руки поддерживают меня, помогают сесть на край колодца. Я расслабленно поникаю, всем телом, всем существом своим впитывая восхитительнейшую каникюль. Постепенно начинаю видеть, слышать, понимать. И обнаруживаю, что передо мной Жани… как ее фамилия, я не помню, в общем – вдова скульптора Гийома. Ну, та самая русофобка.

Впрочем, никакой фобии сейчас я не вижу на ее лице. Она испугана – смертельно испугана, глаза полны слез.