Он вошел в волну Абсолютного Разума и Порядка темным медузобразным сгустком. На экране гасли его слова: «русские привыкли к страдальческой жизни. Трудно поверить, что среди этих несчастных животных в лохмотьях могут быть люди». Факелы пролили огонь на зеленый вагончик. Мы переплелись длинами волн, возбуждавших запах Циклона «Б», проспиртовались в синильном киберпространстве, только бы не впустить воспоминание о выигранной нами войне. Мы давно не имели тел, копировали сумасбродные улыбки с посмертных масок памяти. В руке духовника Селивануса наливался тот еще эдемский фрукт — нейтронный брандскугель. В просветах между мирами догорало око надзирателя.

Сумерки обняли глазами отсеченную горизонтом башню Бурга. Невероятно уставший ото сна я жмурил засоренные тленом глаза. Помнившие в себе только мастера колонисты взметались из подземки перерожденными шарами. Дух их дедов вставал над их прадедами. Своей кожей я почувствовал отраженные от Земли импульсы. Акустическая кабина наполнилась пустотелостью нижнего мира, незаметностью его игроков. Нам с Еленой захотелось придать живость механическим волнам, наделить содержанием атмосферные звуки, закольцевать любовью дыхание Вселенной и мы запели.

Проекции реальности

Движитель моей бронированной «Ракушки» выдавал тонические рефлексы, снижая механические потери. Маячки полуснов выстроили на краю сознания пунцовую карту улиц и туннелей, тройные ножницы гидропривода вошли в кровоточащий виток перехода.

Во встречных лучах высвободился объем радости, пришедший раззадорить мой жизненный голод. Притворная мгла перископа сдавила меня грузностью человеческой плоти. Её горечь была заговорена деспотичной харизмой нового мира, нейтрализована порошками мирры и алоэ. Брошенки — жизни, не переступившие порога квартир, слетали с кистей черемухи, угасая на своем излете. Пламя бесплодного люминофора огненным полозом пресмыкалось по острову, выливаясь в селекторные голоса узловых станций. Судьбы откупоривали себя, улетая от своих хозяев.

В кольцах дыма онемеченных, офранцуженных, обрусевших марсианок плавала ожидаемость женских эмоций. Эхо дьявольской дамбы шипело командным, непереводимым сердцем глаголом «IS». В вопросе «What is your name» «нейм» звучало как «намбер», калибруя мою солдатскую прыть, непобедимость моего разума. Набитая якорем наколка легла в опору небосвода, в убранстве белого кружева, в росписи школьного аттестата грезился поцелуй, авансированный мне девочкой с серебряной медалью.

Скоростной траволатор протащил меня сквозь искусную слезу Богов, через реликтовый космос пирамид из живого камня. За стеклянной крышей трёхуровневой набережной, значился мой адрес, белел мой дом. Мой мир давно лежал под грудой камней, стоило лишь выйти из массового гипноза, спуститься в саркофаг и ноздрями втянуть зараженную радиацией землю.

Подземелье обслуживалось закрытостью дверей. Проходя искусственный инфралиловый лабиринт, возведенный на нелюбви к живому, к русскому, я побывал не нареченным зверем, бросавшим прах своего опыта к номерным табличкам урн. Я был безжаберной, сидевшей в засаде рыбой, теряя отказавшие органы и желторотость в холодной воде.

В глазу не было и соринки, я бы хотел не замечать чистилищ разжигателей воин, швабских и римских адептов, головорезов «скальпа и черепа», на мне не было и живого места, я бы хотел не слышать разложение тел, запертых в бункерной роскоши.

За облитой сиропом смертельной пылью багровел призрачный город, за туманом дворцовой площади светились облученные экскаваторщики, крановщики и крысоловы. Обычный мирный героизм был отмечен пятнами радиационного загара. Сквозь вату в ушах доносился вой тракторов, жор шредеров, гром роботов-разрушителей, скрип тушевозов с окраин города. Развертываемое на острие ощущений пространство поднимало во мне мазуту работавших механизмов, апробировало эссенцию геноцида ливнем фальшивых хитов, шквалом неродных слов, бурей бесполой истерики.

Я выбрался на ту сторону лета и испытал невыносимую жару долговечных панелек. Распивая вино с бойцами из взвода, я принимал в окно ширь моей родины. В ней я не учился как быть, в ней я был братом. Я вдыхал в пыльцу всю непримиримость, весь перегоревший восторг нетронутых чувств, становясь смыслом для зарождавшихся связей. Телескопические платформы искусственных чувств фахверкового острова растянулись за линию отвеса, в центр моей силы и правды, во взрыв моего сердца. У края бездны стоял бездомный щенок, чумазая девчонка, уставшая мать. Бог замедлил кадры вырождения этого места, в скривившихся домишках, в пепельных, робких лицах сохранялась первозданность угасавшей цивилизации.

Плавающие линзы враждебных перископов записывали, как моя лучевая болезнь принялась возрождать живой организм страны, как мои боевые макрофаги подстраивали под себя инородную систему. Тайга остановила время желтой пихтовой хвоей, стойкостью гранитных колоколен. Я вернулся домой и достал банку законсервированных звезд из своего погреба.

Вихри безвременья