— А ваши пассажиры?

Дедушка поглядел на Гарри и Уоллеса.

— Ну как?

— Я в вас верю, сэр, — сказал Гарри.

— Да, — сказал Уоллес.

Так оно и было. Дедушка внушал им безграничное доверие. С ним они проехали бы сквозь каменную стену, если бы его презрение к зримым формам опасности убедило их в том, что это возможно. А что опасность есть, это дедушка теперь понимал. Не настолько он был близорук, чтобы не заметить, как сгустились сумрак и дым, как нервничают люди. И он направил свою машину в лес, не имея ни малейшего представления о том, чем его встретят последние три мили до Милтондэйла.

В лес он влетел с зажженными фарами, на скорости пятьдесят миль в час. Каждый поворот дороги он здесь знал как свои пять пальцев, знал каждый незначительный подъем и спуск. Он ездил этой дорогой больше сорока лет, ездил еще на лошадях, когда это был ухабистый проселок. Обычно он проделывал этот путь вполне благополучно, почти не воспринимая его сознанием. Так он ехал и сейчас, развив скорость, на какую не решился бы ни один человек с хорошим зрением, ничего не замечая вокруг, кроме странно расцвеченного сумрака, да редких солнечных лучей, да готических сводов высоких деревьев, между которыми он проносился.

Уоллес и Гарри ощущали другое. Уоллес — жару, и насыщенный дымом воздух, от которого хотелось кашлять, и спортивный азарт этой гонки, и дорогу, еле видную впереди, как в тумане, и Гарри, который напряженно сидел на самом краешке заднего сиденья, застегнув ремень, едва сходившийся у пряжки, и правой рукой придерживал за плечо больного. А Гарри не ограничивался впечатлениями — его чувства выливались в вопросы. Почему дорога безлюдна? Почему такой дым, а огня нет? Где огонь? Ведь жарко так, точно рядом открыта зажженная духовка. Неужели пожар так распространился, что жар бежит впереди его по ветру, как дыхание дракона?

Мысли его прервал голос дедушки:

— Стекла поднимите! Живо!

Голос был властный, их руки тотчас ему повиновались. А потом справа от себя они увидели пламя — оно разбивалось о верхушки деревьев, как прибой о скалы: волны огня, потоки огня, огненные фонтаны, распадающиеся на тысячи частей горящими листьями и ветками, льющиеся на дорогу огненным дождем. Эта буря налетела на них — или они на нее налетели — так быстро, что уйти от нее не было возможности, развернуться некогда, негде, нечего и думать.

Уоллес громко вскрикнул, не слыша собственного голоса, не сознавая ничего, кроме ужасающей огромности того, что открылось его глазам и вот-вот его поглотит. Словно пылающее небо готово было упасть и задушить его в тучах огня, а между тем он чувствовал рядом с собой грузного старика с оскаленным ртом, из которого вырывались возгласы, вроде: «О, черт!», «Матерь божия!», «Держись, мальчик!», «Не трусь, мальчик!». И дедушка мчался вперед, потому что ничего другого ему не оставалось, и Гарри у него за спиной в голос повторял единственную молитву, какая прорвалась сквозь владевший им ужас: «Господи, спаси и помилуй». Машина оседлала осевую — в эту тонкую белую линию дедушка вцепился намертво, она неслась и раскачивалась под ним с бешеной скоростью, она была якорем, которым он держался за землю, потому что все остальное исчезло из глаз, превратившись в огонь и дым, в страшную удушливую жару, сжигавшую даже воздух, которым он пытался дышать. Легкие его, казалось, вот-вот разорвутся, и в голове мутилось, и топкая белая линия стала подскакивать и петлять, он чувствовал, что сейчас ее потеряет, что она ускользает от него, и в страхе нажал на тормоз.

В ту же секунду он потерял белую линию. Он не знал, влево она ушла или вправо, а дым был густой, как туман, и шины визжали — разогревшаяся резина скользила по асфальту. Он почувствовал, как с твердой поверхности съехал на рыхлую, с полотна дороги на гравий обочины. В ту же секунду машина бортом ударилась о склон выемки и закружилась волчком.

Она еще два раза ударилась о склон — сначала задом, потом передом — и стала.

10. Питер

Гарри, совсем оглушенный, сначала понял одно — что остался жив. Потом мало-помалу до его сознания дошло, что его ремень выдержал, что отец Лорны не упал с сиденья, а только переместился, что Уоллес и дедушка Фэрхолл по-прежнему сидят впереди неподвижно, точно заснули.

Огонь все еще ревел в деревьях, но казалось, что наступила странная тишина. Мотор машины заглох, а жара стала совсем невообразимая. Что делалось снаружи, Гарри не знал. Все стекла в машине, кроме одного бокового, растрескались — то ли от удара, то ли от жары. Ветровое стекло стало матовым от сетки мелких трещин, ручка дверцы раскалилась. Но Гарри во что бы то ни стало нужно было глотнуть воздуха — все равно какого воздуха, любого. Он нажал ручку и ногой распахнул дверцу.