Читаем Полуночный лихач полностью

Она и до этого, и потом не раз сталкивалась с тем, что москвички – а Дубровный, это, по сути, уже Москва, городские окраины уже вплотную подобрались к поселку и грозили его поглотить – поразительно проницательные особы. Они ведь рождаются на свет с убеждением, что Москва – это центр вселенной, обитать в котором мечтает любой нормальный человек. То есть каждый житель российской глубинки готов душу дьяволу заложить, чтобы получить прописку в Москве или, на худой конец, в Московской области, а если этого не делает, то лишь потому, что дьяволу его душа на данный момент без надобности. Москвички в каждом поступке провинциала видят лишь козни, направленные к захвату жизненного московского пространства, к ущемлению прав коренных жителей (в первую очередь – жительниц!). Именно эта врожденная, основанная на инстинкте самосохранения ненависть к «лимите» (а для москвичей, чтоб вы знали, вся остальная Россия не что иное, как огромная, неисчислимая лимита!) наделяет столичных жительниц особой подозрительностью и проницательностью. Уж они-то всех этих поганых провинциалок насквозь видят и всегда готовы вывести их на чистую воду!

Именно этим «московским» взглядом Рита посмотрела на Инну и тихонько сказала:

– Мать твою… да как же я сразу не допетрила?! Сонька ж мне русским языком говорила: глазищи черные, локоны черные, талия тонюсенькая… И адвокатша вдобавок. Да ведь это ты – Кошка? Ты сама?

Хорошо, что она тогда сидела за столом, потому что наверняка ноги подкосились бы.

Она вцепилась в край стола, пытаясь спрятать глаза от изумленных серых глаз Риты. Инну трясло так, как никогда в жизни больше не трясло, ни до того, ни после: что она теперь сделает, эта сумасшедшая? Поднимет крик, выдаст их с Антоном? Тогда – всё, тогда на их грандиозном замысле, который в то время уже довольно четко вырисовался, даже сложился в план, сразу можно поставить большой и черный крест. Или Ритка набросится на Инну, начнет рвать ей волосы, царапать возмутительно красивое, ненавистное лицо? Еще, чего доброго, и шарахнет об стенку головой, как шарахнула не в меру болтливую Соньку!

В ту минуту она даже позабыла, что это сделала отнюдь не Рита…

Конечно, Инна могла бы возмутиться, начать все отрицать, но она по-глупому растерялась, натурально лишилась дара речи. И выдала себя так же явно, как если бы пришла сюда, нацепив на грудь этикеточку с надписью: «Кошка».

Тишина тянулась нестерпимо долго… И вдруг Рита веско произнесла:

– Вы дадите мне пятьдесят тысяч баксов. Не двадцать, а пятьдесят! По десятке за каждый год, на который ты меня намерена запихать в тюрягу. Завтра привезешь заверенную нотариусом расписку на имя моей матери: мол, взяла у нее деньги в долг. Это первое. И второе: чтоб Дебрский не пытался подавать на развод и на лишение меня родительских прав! И не вздумайте наврать Лапке, мол, твоя бедная мамочка умерла, боженька ее забрал к себе. Я уехала, уехала, понятно? Но вернусь! И если услышу, что вы хоть одно из этих условий нарушили, – можешь не сомневаться, что мигом язык развяжу. Поняла, курва? Трахайся с ним сколько влезет, пока меня нет, но я выйду – и еще посмотрим, с кем он захочет жить. Я ведь буду богатая женщина, глядишь, опять ко мне вернется. Он ведь по жизни кошек терпеть не мог, так что, думаю, и с тобой это у него ненадолго!

Но уж в этом Ритка ошиблась, Инна была уверена, что ошиблась! Но последнее время все чаще думала: может быть, ошиблась вовсе не Рита, а она сама?

Телефон зазвонил снова, и ее словно током прошило.

Господи, хоть бы позвонил Антон! От него ни звука со вчерашнего вечера, с тех пор, когда они так бурно расстались на Звездинке. Инна потеряла над собой контроль, это было понятно, однако сейчас она проклинала себя за то, что сорвалась. Нашла время! Сейчас, когда вся жизнь вдруг натянулась, словно струна, и вызванивает тоскливую, но в то же время такую угрожающую мелодию, надо держаться настороже, чтобы самой не сорваться и не завыть в лад, будто обезумевшая от страха черная кошка…

– Алло!

Опять далекий вздох, опять на том конце провода положена трубка, опять слышны только короткие, издевательские гудки.

И вдруг что-то задребезжало по стеклу, словно дерево, расшатанное ветром, царапнуло веткой окно. Но поблизости от ее окон нет никаких деревьев, это не ветка. Кто-то бросил в стекло горсть песка.

Антон разыскал ее? Жека и Кисель объявились?

Инна прилипла к окну, но со свету ничего не видела. Щелкнула выключателем и выскочила на лоджию.

Под окнами никого.

Она вглядывалась в темноту до тех пор, пока глаза не начали слезиться от напряжения.

Никого.

Вдруг вдали зазвучали легкие, торопливые шаги. Инна всмотрелась – и, больно ударившись локтем о косяк, отпрянула, влетела в комнату, захлопнула за собой дверь, дрожащими пальцами задвинула шпингалеты, выскочила в коридор. И наконец-то замерла, прижав кулаки ко рту, чтобы заглушить истерический крик, рвущийся изнутри.

Успокойся. Успокойся! Тебе почудилось. Этого не может быть!