Осла распрягли, и он сразу влез ногами в мокрую траву. Стоял там, не принимаясь за еду, но начал, когда эта мысль пришла ему в голову.

Жаровню растопили, на землю бросили мешки, и все расселись вокруг огня на привычных местах и поели. После покурили и коротко пообщались, а затем улеглись, накрылись мешками и крепко заснули.

— Поутру просыпаться придется рано, — сказал напоследок Патси, — бо вы же торопитесь за своими пожитками. — С этими словами он тоже растянулся рядом с прочими во весь рост.

* * *

Когда прошел первый безмолвный час, Мэри осторожно поднялась и на цыпочках подошла к отцу. Встала рядом, он скинул с себя мешковину и поднялся сам, и они прошли чуть дальше по дороге.

— Так, — сказала Мэри, — давай делай что обещал.

— Сделаю, — отозвался он.

— И возвращайся как можно скорее.

— Отсюда туда и обратно — путь. Вернусь утром, но могу задержаться.

— Закопай пожитки так, как было.

— Хорошо.

Он сделал шаг прочь.

— Отец! — тихонько позвала Мэри.

Повернулся к ней.

— Чего еще тебе надо? — нетерпеливо спросил он.

Она обняла его за шею.

— Какого это беса ты творишь? — потрясенно проговорил он и попытался вырваться.

Но она не сказала больше ни слова, и через миг он сам обнял ее, хмыкнув, и прижал к себе.

— Пошел я, — молвил он и, двигаясь против тьмы, исчез.

Полминуты шаги еще были слышны, а затем мрак укрыл его.

Мэри вернулась на свое место у жаровни. Вытянулась рядом с Айлин Ни Кули и лежа уставилась на подвижные облака.

А через несколько минут уснула, хотя никакой тяжести век не ощутила.

Глава XXXII

Никто не бодрствовал.

В жаровне поглядывало из белого торфяного пепла тусклое пламя; земля, казалось, затаила дыханье — так тихо было; облака висели неподвижно каждое на своем месте; одинокое дерево неподалеку сложило раскидистые ветки в темноту и не подавало ни звука.

Ничто не шевелилось во всем мире, кроме осла — он медленно поднимал голову и вновь ронял ее; ноги утонули в траве, и был он тих, как сама земля.

И тут появился я и заговорил с ослом тихонько во тьме.

— Ослик, — молвил я, — как твои дела?

— Все очень хорошо, — ответил осел.

— Ослик, — продолжил я, — скажи мне, о чем ты раздумываешь, когда устремляешь взор в пустоту и подолгу туда смотришь?

— Я раздумываю, — ответил осел, — о моих товарищах, а иногда и посматриваю на них.

— Кто же твои товарищи?

— Прошлой ночью я видел, как через холм шагают циклопы; было их сорок, и каждый сорока футов ростом; у каждого по одному глазу во лбу, и смотрели они ими; смотрели они ими так, как смотрит в щель огонь, и видели они хорошо.

— Откуда ты знаешь, что видели они хорошо?

— Один углядел меня и кликнул остальных; они ждать не стали, а он помедлил; взял меня на руки и погладил по голове, а затем поставил на землю и ушел, и через десять шагов перешагнул гору.

— Славно было на то поглядеть!

— Славно глядеть на то.

— Расскажи мне, что еще ты видел.

— Я видел семь девушек на лугу, они играли вместе; когда устали играть, легли на траву и уснули; я подобрался поближе и улегся рядом с ними в траве, и долго смотрел на них, но они, проснувшись, рассеялись в воздухе, словно дымок.

Я видел воинство дивных — шагало оно в долине среди холмов; широкие шелковые стяги плыли над их головами; кто-то нес долгий меч, а кто-то — музыкальный инструмент, были и те, кто нес в руках золотое яблоко, а еще — серебряные лилии и кубки из тяжкого серебра; они были красивы и горделивы и вышагивали браво; шли мимо меня три веселых часа, пока я стоял на склоне холма.

Я видел троих кентавров, скакавших по лесу; они скакали вокруг меня, вопя и размахивая руками; один оперся локтями о мою спину, и они разговаривали о некоем месте посреди леса; кидались в меня пучками травы, а затем двинулись по узкой тропе в чащу и удалились прочь.

Я видел стадо диких ослов на равнине; люди подкрадывались к ним в высокой траве, но ослы вдруг помчались и прикончили людей копытами и зубами; я скакал среди них полночи, но вспомнил о Мэри Ни Кахан, а вспомнив о ней, оставил товарищей и галопом помчал домой.

— На все это славно было глядеть!

— Славно было глядеть на все это.

— Прощай, ослик, — сказал я.

— Прощай и ты, — сказал он.

Тут он улегся в траву, закрыл глаза, а я отвернулся и уселся на корточках возле жаровни — смотрел на людей, как они спят, и частенько вглядывался в темноту, не шевельнется ли что, пока не забрезжил свет.

Глава XXXIII

Недолго Мак Канн шагал во тьме, но, когда отошел от лагеря достаточно, припустил бегом.

Времени до утренней зари, чтобы провернуть все, во что он ввязался, было не очень много, а потому принялся он за дело, к какому не питал никакого почтения. Был он человек грузный и бегал без всякого изящества и легкости, однако умел ускорить движенье свое до стремительной ходьбы и, поскольку физическое его состояние было превосходным, такую ходьбу он мог поддерживать, пока не останавливал ее голод, ибо не уставал он никогда, сильный и неутомимый, как медведь.