— Не желаю я ни того, ни другого, Падрагь, но отделаться от них не могу никак. Не отпускают они меня своей дорогой и идут со мной бок о бок два дня и две ночи, костеря да пиная друг дружку, да гомоня что ни шаг.

— Вот, значит, как!

— Вот, значит, так, Падрагь. О Бриан хуже всего, бо второй у него на подхвате и до меня ему дела нет. Ловят меня да держат меня…

— Ага! — воскликнул Патси.

— Не уйти мне от О Бриана, — продолжала она, — и я подумала, что, найди я тебя…

— Ты искала меня?

— Я искала тебя в этот раз, Падрагь.

— Ага! — повторил Патси и страшно глянул на Бриана О Бриана — и глаз его стал похож на крепкий каменный шарик. — С сего дня оставят тебя в покое, — проговорил Патси.

— Не лезь не в свое дело! — рявкнул Бриан О Бриан. — Не лезь не в свое дело, дерзец ты мой, а не то пробудишься средь привидений.

Патси твердого взгляда своего не отвел.

— Привиденья! — молвил он и вдруг навалился на Бриана О Бриана, левой рукой хватая за глотку, а тугими костяшками правого кулака зверски лупя.

Вниз устремилась голова О Бриана, а пятки взметнулись вверх, но мощно вырвался он и принялся вставать, руками молотя, словно мельница крыльями. Вот он приподнялся, и они перекатились — Мак Канн оказался снизу, но голова О Бриана потревожила осла, и тот, не отвлекаясь от раздумий, вдарил по врагу размышления задними копытами; Патси на миг увидел, как промелькнули белой вспышкой те копыта мимо его лица, — а вот Бриан из рода Брианов принял весь удар лбом: тот треснул и вмялся, как яичная скорлупа; ослаб он, обмяк, осел и рухнул бессильно Патси на грудь — и три секунды Мак Канн лежал под ним тихо, оцепенев от изумления.

Осел же вновь принялся соединять вечность вовне с вечностью внутри, копытца его покойны, как и добрые очи.

Мак Канн выбрался из-под тяжкого покойника и встал.

Мэри и Айлин сидели, замерев, уперши прямые руки в землю, округлив немигающие глаза.

Келтия пригнулся перед подавшимся вперед Кухулином. Патси увидел, как дернулся витой локон, — то расхохотался серафим.

Арт, вставая, замер на одном колене, а Финан прочесывал бороду, не сводя глаз с Айлин Ни Кули.

С того мига, как накатился Мак Канн на Бриана О Бриана, прошло всего двадцать секунд.

Серафим Кухулин глядел под руку Келтии. Сдул золотой локон с губ и рассмеялся — как серебряным колокольчиком позвенел.

— Что же скажет Радамант на сей раз? — молвил он, засим развернулся и радостно потопал себе прочь по дороге.

* * *

Мак Канн оглядел труп.

— Похоронить бы нам его, — мрачно произнес он.

Достал из повозки лопату с коротким черенком и выкопал на обочине яму.

В ту яму положили они Бриана О Бриана.

— Погодите-ка, — сказал Мак Канн. — Не годится с ним вот так прощаться.

Сунул руку в карман и достал монетку.

— Пусть будет при нем что-то — путь у него неблизкий.

Поднял он руку О Бриана, силком разжал ему стиснутый кулак и положил туда серебряный трехпенсовик, затем вновь сложил пальцы в кулак и опустил ему на грудь.

Обернули лицо покойного газетой и закидали Бриана из рода Брианов глиной, утоптали ее хорошенько, а когда уходили, над землей потекли сумерки, и крупная звезда глянула мирно сквозь серые просторы.

Глава XXXI

Шли весь вечер.

Сумерки надвинулись, и в полусонном полусвете мир разлегся покойно.

Оказались они в равнинном краю, что шептался травой; не осталось низеньких холмов, что вздымались и опадали и вздымались вновь; почти не осталось деревьев; там и сям на просторе качала неспешными ветвями береза и тихонько шумела в безмолвии; там и сям топорщилось одинокой зеленью жесткое деревце, а вокруг него тянулся прочь и прочь в безвидность нескончаемый горизонт.

Царила тишина, тишина глубокая, и над всем этим дремал вечерний сумрак, обволакивал и нарастал.

Сколь медленными вуалями углублялась тьма! — нежная пряха свивала тонкие паутины и опускала мягкие покровы с небес на прах земной; мимолетно мигали звезды, сигналя крошечными вспышками, собираясь яркими легионами в одинокие скопления, а тоненький серп луны возникал из-за облака и замирал в отдалении знаком золота.

Но безмолвная красота небес и безмолвное погружение в сон земли никак не воздействовали на одного из наших путников.

Мак Канну было не по себе. Угрюм он был и раздражителен, метался от Айлин Ни Кули к дочери и обратно к Айлин Ни Кули, но доволен не был ни с той, ни с другой.

Ангелы брели за повозкой и разговаривали между собой; неспешный рокот их голосов плыл над дорогой, из того гула доносились слова «Бог», «Красота» и «Любовь» и звенели в воздухе то и дело, подобно заклинаниям.

Айлин Ни Кули шла слева от осла. Шагала тенью без черт, шаль затеняла ей лицо, а ум Айлин двигался внутри нее и для нее самой.

Мак Канн с Мэри шли справа от осла, и Патси непрестанно поглядывал на дочку, исподтишка, лукаво.

Тронул ее за локоть.

— Мэри, — прошептал он, — мне надо с тобой потолковать.

Она отозвалась голосом, тихим в близости:

— Да и мне с тобой надо.

— Что сказать хочешь?

— Хочу знать, где ты достал деньги, какие я увидела у тебя в руке, когда ты хоронил того человека.

— Это я и собираюсь тебе поведать, — прошептал он. — Слушай меня — и нишкни.