— Дело в том, что я куда-то подевал мое пенсне. А без него я слеп как крот. Не вижу, куда иду.

Видневшийся за плечом пожилого джентльмена мрачного облика молодой человек с длинными растрепанными волосами выразительно покашлял. Он нетерпеливо переминался с ноги на ногу и, казалось, не мог дождаться завершения этого эпизода, чтобы двинуться дальше. Видимо, весьма темпераментный молодой человек. Лицо у него было угрюмо-обиженное.

При звуке кашля пожилой джентльмен рассеянно вздрогнул.

— Э? — сказал он, словно в ответ на какие-то слова. — Да-да, совершенно верно, совершенно верно, мой дорогой. Стоять и болтать не следует, нет, не следует, э? Но я должен был извиниться. Чуть было не опрокинул столик этого джентльмена. Не вижу без пенсне, куда иду. Слеп как крот. Э? Что? Совершенно верно. Совершенно верно.

Он бодро побрел дальше, но лицо его спутника хранило выражение угрюмой отрешенности. Псмит с интересом смотрел им вслед.

— Вы не скажете, — спросил он у официанта, который готовился подкрепить его картофелем, — кто это?

Официант проследил направление его взгляда.

— Молодого джентльмена, сэр, я не знаю. Наверное, гость. А пожилой джентльмен — это граф Эмсуорт. Живет у себя в поместье и в клубе бывает редко. Говорят, очень рассеянный джентльмен. Картофеля, сэр?

— Благодарю вас, — сказал Псмит. Официант отошел, но тут же вернулся.

— Я поглядел в книге записей гостей, сэр. Джентльмена, который завтракает с лордом Эмсуортом, зовут Ролстон Мактодд.

— Очень вам благодарен. Сожалею, что затруднил вас. — Нисколько, сэр.

Псмит вновь принялся за котлету.

IV

Угрюмый вид молодого человека, сопровождавшего лорда Эмсуорта в блужданиях по кофейному залу, весьма точно выражал чувства, обуревавшие его уязвленную душу. Ролстон Мактодд, могучий молодой певец Саскатуна («Проникает в глубины человеческих эмоций и вносит новую ноту» — «Монреаль стар». «Увлекательнейшее чтение» — «Ипсиланти геральд»), не получал от завтрака ни малейшего удовольствия. Приятное ощущение собственной важности, вызванное тем обстоятельством, что впервые в жизни он якшался с подлинным графом, через десять минут, проведенных в обществе его гостеприимного хозяина, перешло в смесь отчаяния с раздражением, и чувства эти продолжали нарастать с каждым глотком. Не будет преувеличением сказать, что к тому времени, когда подали рыбу, Мактодд, несомненно, облегчил бы душу, схвати он масленку и опусти ее вместе с маслом на лысину его сиятельства.

Темпераментным молодым человеком был Ролстон Мактодд. Он желал находиться в центре картины, излагать свои взгляды перед покорной аудиторией, почтительно и с интересом ему внимающей. Но на протяжении только что завершившейся трапезы ни единое из этих вполне законных требований удовлетворено не было. С первой же секунды лорд Эмсуорт завладел разговором и с мягкой блеющей настойчивостью оборонял его от всех посягательств. Пять раз Мактодду почти удавалось запустить одну из лучших своих острот — но для того лишь, чтобы ее смел со своего пути бурный поток рассуждений о штокрозах. На шестой раз ему все-таки удалось представить ее в полном блеске, но сидевший напротив старый осел перемахнул через нее, как через барьер, и понесся галопом дальше перечислять умственные и нравственные дефекты исчадия по имени Ангус Макаллистер, приходящегося ему старшим садовником или чем-то еще в том же духе. Хотя мистер Мактодд любил поесть и обычно ценил хорошую кухню, этот завтрак превращался у него во рту в полынь и желчь, и несколько минут спустя в кресло у окна нижней курительной, насупившись, рухнул весьма обозленный и изнемогающий певец Саскатуна. Короче говоря, мы знакомим читателя с мистером Мактоддом в то мгновение, когда он приближается к точке закипания. Еще один-два повода для раздражения — и только Богу известно, что он способен натворить. Пока же он только откидывается на спинку кресла и свирепо супится. Однако в нем теплится надежда, что ему может принести облегчение сигара, и он ждет, когда ее ему предложат.

Граф Эмсуорт не замечал его насупленного лица. Собственно говоря, он практически не видел Мактодда, начиная с минуты своего прибытия в клуб, когда некто — судя по голосу, старший швейцар — сообщил ему, что его ждет джентльмен, и подвел к бесформенному пятну, которое назвалось приглашенным гостем. Потеря пенсне оказала обычное воздействие на лорда Эмсуорта и превратила мир в непроницаемый туман, в котором, точно рыбы в мутной воде, плавали неясные фигуры. Впрочем, поскольку он находился в Лондоне, это особой важности не имело — смотреть в Лондоне было решительно не на что. Если не считать смутного ощущения, что в целом пенсне ему не помешало бы, — ощущения достаточно сильного, чтобы отправить рассыльного в отель на розыски этого оптического устройства, — отсутствие кругозора не препятствовало лорду Эмсуорту наслаждаться жизнью.