Читаем Полководец полностью

Арилье оступился и чуть не упал. На мгновение он ослеп, и сразу же его охватил дикий ужас: ему показалось, что пленник воспользовался этой возможностью и сбежал. Но когда зрение вернулось к Арилье, он увидел, что Ланьядо топчется на месте. Он тяжело дышал и, судя по голосу, все еще улыбался:

— Ты меня слушаешь, эльф? Когда я удрал от наказания и оставил моих соплеменников в дураках, я пришел к Церангевину, к великому Мастеру, в Калимегдан. Я не все рассказал ему — всю правду знаешь только ты один, — но все же открыл ему достаточно, чтобы он задумался над выбором: оставить меня или выбросить вон. Церангевин добр, он никого не выбрасывает вон… Он сделал со мной кое-что, — добавил Ланьядо и вдруг оборвал рассказ.

Арилье стоял рядом с ним. Так близко, что ощущал его дыхание. От Ланьядо пахло странно — не как от тролля, горьковатым дымком костра и свежепролитым пивом, и не как от эльфа, соленой свежестью, и не как от человека, сладковатым потом; нет, от подручного Церангевина доносилась тяжкая трупная вонь.

— Я не могу умереть, — сказал Ланьядо, беззвучно хохоча. — Ты понял, наконец, тролль-эльф? Ты догадался? Долго же ты соображал! Ведь ты — такое же извращенное соединение несоединимого, как и я, мог бы понять и раньше. Твоя девчонка ткнула меня ножом в шею, но я не умер. — Он похлопал себя по белой повязке, охватывающей его горло. — Видишь? Кто бы выжил после такого удара?

— Ты, — сказал Арилье.

— Нет смерти для таких, как я, для тех, кто служит Церангевину, — продолжал Ланьядо. — Я не боюсь тебя. Мне не страшны твой меч и твоя веревка, эльф. Я просто хочу спасти девчонку. Ты понимаешь? Она — дочь Морана, его маленькая девочка, его двойная и извращенная любовь. Если только он увидит ее… какой хорошенькой она стала… когда подросла и сделалась похожей на маленькую женщину… — Теперь Ланьядо уже хохотал во всю глотку, запрокидывая голову, словно бы в поисках звезд среди листвы, и странно откидываясь назад всем корпусом. — Если Моран увидит ее, такую юную, с такой сладкой кожей, с такими ясными глазами, — разве ему не захочется замутнить эти глаза поцелуями, разве он не соблазнится слизать сладость с ее щек? Ни платье, набитое камнями, ни кружева, ни ленты, ни тесьма, — ничто не спасет тогда Енифар. Никто не должен спать с собственной дочерью… А я бессмертен.

— Не верю, — сказал Арилье и одним взмахом меча отрубил ему голову.

* * *

— Если ты хочешь жениться на Деянире, только скажи, — произнес Джурич Моран, опуская на колени зачитанный томик «Братьев Карамазовых».

Авденаго даже головы не повернул. По настоянию Морана, он занялся чисткой столового серебра. Для этого он купил специальное средство и тонкие резиновые перчатки. На столе в столовой была расстелена газета, на газете лежали две погнутые ложки, покрытые зеленым налетом, очень мятый кофейник из сомнительного металла (предположительно, серебра) и подставка для яйца в виде половинки шишечки с устрашающим количеством пупырышек, причем каждый пупырышек, по мнению Морана, нуждался в особо тщательном уходе.

Авденаго предложил было замочить все это дело разом в кислоте, а потом вытащить и поглядеть, что получится, но Моран решительно воспротивился.

— У меня викторианское настроение, — сообщил он. — Желаю, чтобы лакей в перчатках сидел в столовой и, развлекая меня легкой болтовней, чистил мое столовое серебро.

— Ага, викторианское, — проворчал Авденаго, — так что ж вы сами Достоевского читаете?

— А кого я должен, по-твоему, читать? — возмутился Моран. — Королеву Викторию?

— Королев не читают, — сказал Авденаго. — Это все равно что читать автомобиль или там дом.

— Некоторые субъекты, между прочим, не без пользы для себя как раз и читают дома, автомобили и людей, — сообщил Моран. — Но не я. Достоевский, к твоему сведению, жил практически в викторианскую эпоху, только не в той стране, где надо. Если не хочешь отведать розги, натягивай перчатки и за работу, ленивое животное.

— Угу, — сказал Авденаго.

— Что значит — «угу», тоскливый барсук? — осведомился Моран.

— Это означает согласие, — объяснил Авденаго. — И я не тоскливый барсук, если на то пошло, а викторианский лакей.

— Так-то лучше, — одобрил Моран.

— Настолько викторианский, что даже не стану намекать на происхождение вашего серебра.

— То есть? — нахохлился Моран.

— Вы же вчера весь день пропадали где-то.

— Не где-то, а на помойке, — сказал Моран. — Точно. Добывал серебро. И добыл, между прочим!

— Ну да, — сказал Авденаго. — Точно. Добыли. А я-то еще думал, с чего это от вас помойкой пахнет!

— Это потому, что я там рылся. И добыл.

— Если уж вам так необходимо было семейное серебро, так купили бы в антикварном, — рискнул Авденаго, которому ужас как не хотелось чистить погнутые ложки сомнительного происхождения.

— Я должен экономить средства, — разволновался Моран. — Я не могу тратить деньги впустую, особенно теперь, когда ты лишил меня последнего источника дохода.

— Да это я так, к слову предложил, — сказал Авденаго, демонстративно зевая. — Семейные ценности — они… — Он запнулся, не зная, что добавить.