– Вот что, Серёдкин. Бери ручку, пиши. Министру обороны СССР маршалу Советского Союза Устинову Д.Ф. Написал? Пиши от кого. Та-а-ак. Служебная записка. Согласно Вашему распоряжению и во исполнение приказа командующего Войсками ПРО генерал-полковника Вотинцева Ю.В., 10 октября 1984 года мной применён лазерный комплекс «Терра-3» для сопровождения американского орбитального корабля «Челленджер» типа «Шаттл». Эксперимент состоялся при работе лазерной установки в режиме обнаружения с минимальной мощностью излучения. Высота орбиты объекта составила… Сколько там? Триста шестьдесят пять километров. Скорость… Словом, всё пиши. Внизу дата, подпись.

Услышав звания, должности и фамилии, люди затихли. А красномордый полковник и вовсе бочком-бочком, да и смылся из помещения. Нет, что ни говорите, а Борька – везунчик. Ведь даже за явную глупость, за разгильдяйство и безответственность, практически за должностное преступление он получил немаленькую премию.

Как стало известно много позже, при полёте над Балхашом на «Челленджере» отключилась связь, засбоила аппаратура, а астронавты почувствовали недомогание. Американцы вскоре разобрались, что «Шаттл» подвергся неизвестному воздействию со стороны СССР, и заявили официальный протест. У Борьки начались крупные неприятности. Куда его только ни таскали, бедного. Дорогу в КГБ он выучил наизусть. Отбиться ему удалось только благодаря той самой служебной записке, копию которой он благоразумно оставил себе. Разумеется, с визой Генерального Конструктора. Однако нервотрёпка так измотала Борьку, что у него с тех пор навсегда пропало желание пострелять. Из пушки, из пулемёта, из ружья, даже из рогатки. А зенитку демонтировали через неделю после испытаний и отправили в Свердловск, заводу изготовителю. Она до сих пор стоит в заводском музее.

Противоугонка

Очень непросто работать рядом с человеком, не понимающим юмора, то и дело попадаешь в неловкие ситуации. Вот возьмёшься рассказать ему анекдот… Ну, скажем, про тёщу и грибы, когда на похоронах у зятя спрашивают «От чего тёща умерла?». Он отвечает, мол, грибами отравилась. «А почему лицо в синяках?». «Так грибы есть не хотела». А собеседник серьёзен. Подумает, да и начнет расспрашивать, были ли у тёщи ещё дети, большое ли осталось наследство после неё, был ли кто прописан Кроме неё в квартире… Или, скажем, спросите у него, почему, мол, прапорщики солёных огурцов не едят? Он будет долго думать и не найдёт ответа. Да потому что у них голова в банку не проходит! И тогда он удивится: а что, у офицеров голова в банку в проходит? И так далее. Вы немедленно попадаете в затруднительное положение, и сами себе кажетесь лицемером, посмевшим глумиться над горем близких усопшей тёщи. Дело усугубляется тем, что он скрывает, что не понимает юмора, и поэтому старается смеяться вместе со всеми. И даже сам рассказывает анекдоты, и выглядит это презабавно. Представьте, в курилке мужики обмениваются новостями, дымят себе, рассуждают о том – о сём. И тут входит он. И, учуяв, что момент подходящий, начинает рассказывать анекдот. Например, про бутылки в самолёте. Это когда летели сумасшедшие, и стюардесса разнесла им минералку. Отлучилась она на минутку, возвращается, а в салоне только один придурок и сидит. Стюардесса обомлела и спрашивает, куда, мол, все девались? А псих и отвечает, что, дескать, пошли посуду сдавать. А я не пошёл, у меня горлышко отбито. Рассказал он анекдот и смеётся. А все остальные смотрят на него со скучным видом, как стюардесса на умалишённого. Они этот анекдот уж сто раз слышали, им не смешно, им тоскливо. Увидев столь кислый приём, человек-не-понимающий-юмора немедленно решает изменить ситуацию. И растолковываёт всем присутствующим, что те сумасшедшие, что сошли на ходу с самолёта, они же разбились! Вот тогда обстановка разряжается, и все начинают искренне хохотать.

Одним из таких не понимающим шуток людей был Юрий Фёдорович Сухоруков, начальник группы из девятнадцатого отдела. В его подчинении находилось три инженера и один рабочий. Работали они с БЧ, то есть возились со взрывчатыми веществами, детонаторами и электроникой, всем этим добром управляющей. На такой работе юмор, сами понимаете, неуместен. Может быть именно поэтому Юрия Фёдоровича и назначили начгруппой. Работник он был исполнительный и посредственный. Зимой в свободное время Юрий Фёдорович выпиливал лобзиком по дереву, делал ажурные рамочки для фотографий и книжные полки под заказ, а летом пропадал на даче. Было у него две любви в жизни – дача и машина, причём машину он любил и сильней и чаще.