Читаем Поле чести полностью

— Это Вы говорите, что крадет. Я не могу говорить ничего, не подтвердив бумажечкой, протокольчиком каким… Я страшный бюрократ.

— В сегоднышнем правительстве, которое Вы называете оккупационным и настаиваете на своих словах…

— И настаиваю на этих своих словах.

— …и если есть порядочные люди, на Ваш взгляд, то кто они?

— Может, там и есть порядочные люди, но, по крайней мере, в политической практике Российского правительства я не заметил ни одного порядочного поступка.

— Уж совсем все плохо?

— Если Вы можете мне сразу так кинуть пример и сказать: «А что Вы на это скажете, Александр Глебович?», я буду охотно Вам либо возражать, либо соглашаться.

— Но ведь самое главное — экономическая реформа, самое главное.

— Ох, да господь с Вами. Оставьте. Это — вариант «Интенсификации». Помните, это была затея такая — «Интенсификация‑90».

— Но причем здесь «Интенсификация»?

— Да «реформа» — это такая же безжизненная, бессмысленная вещь.

— Экономическая программа правительства Ельцина, Гайдара — действительно переход к рынку. Получается, не получается, ошиблись в прогнозах — вопрос другой.

— Вот мы сейчас очень смешно будем спорить на эту тему, если будем спорить. На самом деле существуют, для меня, например, очень твердые и очень понятные экономико-социологические выкладки — почему этот переход к рынку есть величайшее кощунство. Вот в такой форме, как это делается.

— Почему? Скажите.

— Вы можете объяснить: как можно стать богатым и довольным, став нищим?

— Подождите. Тут самое главное не путать понятия местами.

— Мы не путаем понятия местами. Нам предложили стать нищими, сделали из нас нищих. Вы знаете, сколько литр бензина стоит? Да, знаете. А мне нужно редакцию отправлять на выезды ежедневно.

— Подождите, Александр Глебович. Есть Америка. Там есть нищие, там есть бездомные. Там есть не нищие. Там есть богатые и очень богатые.

— Понимаете, я думаю, это бессмысленные рассуждения.

— Так живет весь мир.

— Так живет далеко не весь мир.

— Кроме Кореи…

— Ну, почему, у нас существует еще, скажем так, восемь десятых мира, который живет страшно.

У нас есть Европейское сообщество — тесная компания, очень друг друга любящих и действительно имеющих единые интересы государств. Вы что думаете, им в этой компании еще кто-нибудь нужен? Что они охотно примут колоссального по размерам, потенциально опасного гиганта?»

— Скажите, пожалуйста, кого русский народ завоевал, кроме, с моей точки зрения, Прибалтики?

— Езжайте в Казахстан. Когда Вы поедете от Усть-Каменогорска на машине, до, положим, Семипалатинска, представьте, что здесь, по этим жарам, по этим пескам, за черт знает сколько тысяч верст, в раскисших кожах, в ржавых бронях шли люди Ермака и ставили через каждые пять тысяч верст российское знамя.

Зачем, кто, куда их вел, почему это происходило?

И даже во времена советской империи ведь каждый «второй» секретарь обкома, где бы то ни было, был русским. И это была, прежде всего, колоссальная русская империя, которая обеспечивала мир. Вы мне скажете, что там ущемлялись права граждан, ущемлялись права наций? Вы так скажете?

— Да нет, я так не скажу.

— Нет. Вы будете правы, если вы это скажете. Но лучше, все-таки, когда права граждан и права нации ущемляются тем, что второй секретарь обкома русский, чем тем, что запузыриваются 50 «алазаней» или кумулятивные гранаты. Наверное, все-таки, империя — это зло. Но то, что есть сейчас, это гораздо страшнее. Это я говорю Вам, побывав на всех международных, межнациональных войнах.

— Я знаю, что Вы побывали. Я хочу для себя понять, почему Прибалтика — это исконно русская земля?

— Она не исконно русская земля. В ней Россия имеет, скажем так, как ни горько это звучит, территориальную и государственную потребность, вне зависимости от того, какие племена ее населяют.

Она никогда не была ничьей. То ее брали шведы, то — поляки. И вечно, на протяжении 10 веков, за нее шла какая-то драка.