Читаем Поле чести полностью

— Конечно, с армией.

— Но еще говорят, что войска в Чечне воюют с народом. Это так?

— Ну, это же просто игра слов. Вот висели раньше в воинских частях транспаранты: народ и армия едины. Про чеченские боевые формирования сегодня можно точно так же сказать. Потому что из кого состоит армия? Из народа. А российская армия из кого?

— Тогда надо бы определить, где кончается народ и начинается армия.

— Народ, который взял в руки автоматы, разбился на подразделения, в каждое из которых включен опытный наемник, в каждое из которых включен гранатометчик, минометчик… Это уже не есть народ, это уже есть армейское подразделение. Боевое, войсковое — какое угодно можно употребить слово, но суть от этого не изменится.

— Тем не менее, когда говорится «народ», — имеется в виду многочисленность.. Скажем, «все население страны взялось, как один, за оружие, поднялось на отпор агрессору». Именно так говорят.

— Но это же чушь. Там «все население страны» не поднялось. В Грозном воюет примерно тысяч семь сейчас. И это люди, которые воюют давно, которые готовились к войне давно, которые умеют обращаться с оружием.

Я не говорю про то, что чуть ли не каждый из них, по сути дела, — уголовник. Уголовник, поскольку на территории России существует единый федеральный закон, запрещающий скупку, сбыт, производство, ношение и хранение оружия. А для Чечни ведь писаны такие же точно законы, как для Ленинграда. Но если здесь, у нас за обзаведение каким-нибудь паршивым пистолетом человека могут назвать преступником и отправить в тюрьму, то там за обзаведение на тех же, по сути, основаниях пулеметом, гранатометом, или, хуже того, тяжелым орудием гаубичного типа человека называют защитником суверенитета и независимости,

И все-таки, как бы эти люди себя ни называли — все равно под 218‑й статьей УК каждый из них ходит. И бессмысленно говорить здесь о народе. Это в данном случае совсем не тот термин.

А кроме того, совершенно спокойно и мирно существуют практически все города, селеньица, села и деревни на большей части территории Чечни, где стоят наши войска. По сути дела, сейчас бои ведутся только в Грозном, ну и немножечко в Аргуне. Поэтому говорить о каком-то всенародном сопротивлении?.. Нет, Господь Бог видит — ничего похожего тут нет.

— Сообщают, что вооруженные отряды уходят в горы, что они будут создавать очаги сопротивления, что образуется даже целый огромный район, большая непокорившаяся. территория.

— Это несерьезно. Потому что обрекать себя на пещерное существование людям, которые привыкли к роскоши, к комфорту… Чечня — одна из самых богатых республик. У ее жителей существует привычка к высокому уровню жизни. Извините, когда коттеджи в Чечне строятся не просто из «английского» кирпича, «английского» по названию, а английского — то есть привезенного из Англии! В каких-то пещерах, дотах и блиндажах они, конечно, долго не смогут, да и просто на захотят жить. За исключением нескольких, может быть, сотен фанатиков.

— Высказывают предположение, что вся эта история даст нам "второй Афганистан", что это будет долголетняя затяжная война. Что скажете вы?

— Никакого Афганистана не будет. Ведь на самом деле исход в горы — деза чистой воды. Боевики как были в Грозном, так и сидят. Они же понимают прекрасно, что как только уйдут из Грозного, как только перестанут прикрываться русскими кварталами, химзаводом (ведь все бои ведутся в русских кварталах: ни в одном чеченском квартале нет ни дота, ни укрепрайона, ни боев), так вот, как только они уходят в горы, российские войска получают полную свободу действий. И дальше уже, скажем так, возникнут все возможности для прицельного бомбометания. Даже если надо будет 10 тысяч бомб сбросить, у России, я думаю, они найдутся для того, чтобы задавить банды. И ни одна комиссия по правам человека не сможет пикнуть — бандиты это тоже понимают. Они никогда не уйдут драться «в чисто поле». Поскольку понимают, что в этом случае будут истреблены. Поэтому и сидят в Грозном.

— В Чечне вы прежде не бывали?

— Нет, никогда, хотя я хорошо знаю кавказские войны, Кавказ и азиатов. Пусть я не знал, что там творится, но у меня в сердце есть представление о моем государстве, я никому не дам его развалить, даже если останусь в одиночестве.