«Полтаве» предпослано необыкновенно поэтическое, полное глубокого чувства посвящение. Кому оно адресовано, Пушкин не указывает… Наиболее вероятно, что оно относится к сестре друга Пушкина Николая Раевского – Марии, вышедшей замуж за декабриста С. Н. Волконского и после осуждения его поехавшей за мужем в сибирскую каторгу.

Домик в Коломне

Поэма написана в 1830 году, в Болдинскую осень, между 5 и 9 октября, и связана своим содержанием с той литературной борьбой, которую приходилось вести Пушкину в эти годы.

К этому времени Пушкин в значительной степени потерял свою былую популярность и у читателей (которые не умели понять глубокого содержания его зрелых произведений), и у критиков.

Критики упрекали Пушкина в мелкости содержания его поэзии, в отсутствии в них серьезной идеи… Это говорилось и о «Полтаве», и о «Евгении Онегине», а позже и о «Борисе Годунове». За этими упреками скрывалось требование реакционного общества (и правительства), чтобы поэт прославлял существующий режим, военные успехи правительства, воспитывал своими стихами общество в духе традиционной казенно-обывательской морали. В этих требованиях морализации и оценках пушкинской поэзии, как легковесной и даже безнравственной, объединялись критики всех направлений.

Пушкин решительно не принимал этих упреков и считал, что он должен делать свое большое дело независимо от того, что «толпа его бранит и плюет на алтарь», где горит его поэтический огонь[150].

Шутливая, издевательская поэма «Домик в Коломне» была ответом на обвинения поэта в безыдейности, на требования моральных поучений в стихах.

Автор самых глубоких по идейному содержанию произведений, Пушкин отстаивал в то же время для поэзии право на несерьезные, легкие, шутливые темы. «Есть люди, – писал он, – которые не признают иной поэзии, кроме страстной или выспренной…»[151] Он считал более правыми «тех, которые любят поэзию не только в ее лирических порывах или в унылом вдохновении элегии, не только в обширных созданиях драмы или эпопеи, но и в игривости шутки, и в забавах ума, вдохновенных ясной веселостию»[152]. Об упреках в безнравственности его поэзии он писал: «Шутка, вдохновенная сердечной веселостию и минутной игрою воображения, может показаться безнравственною только тем, которые о нравственности имеют детское или темное понятие, смешивая ее с нравоучением, и видят в литературе одно педагогическое занятие…»[153]

Рассказав в своей поэме совершенно анекдотический сюжет (о молодом человеке, нанявшемся под видом кухарки в дом к своей возлюбленной), Пушкин в конце поэмы вводит критика, возмущенного ее содержанием:

«Нет… – отвечает автор, а затем продолжает: – или есть: минуточку терпенья…» – и, перечислив ряд издевательских «моральных выводов» из своей поэмы, заключает:

Полемический характер носит и непропорционально длинное вступление, где Пушкин рассуждает о технических вопросах стихотворного искусства: о рифмах, о стихотворных размерах, о цезуре, о трудности выбранной им строфической формы – октавы…[154] Сами по себе эти рассуждения очень интересны, несмотря на их шутливую форму, но вне полемической цели, всерьез, Пушкин никогда не стал бы отдавать им столько места в стихотворном произведении. Известно его отрицательное отношение к писателям, которые «полагают слишком большую важность в форме стиха, в цезуре, в рифме, в употреблении старинных слов, некоторых старинных оборотов и т. п. Все это хорошо, но слишком напоминает пеленки и гремушки младенчества…»[155]

Однако в этом легкомысленно-веселом, с первого взгляда, произведении – «Домике в Коломне» – то и дело неожиданно прорываются ноты глубокой грусти и горечи. Прервав с самого начала свой рассказ о «смиренной лачужке», где жила вдова с дочерью (строфа IX), Пушкин переходит к размышлениям – сначала грустным, затем все более горьким и озлобленным: он должен усыплять или давить в сердце «мгновенно прошипевшую змию»… Поэт мрачной шуткой отбрасывает эти мысли:

Второй раз прерывается рассказ грустным отступлением после XX строфы, где рассказывается о прекрасной, молодой и богатой графине и о том, что скрывалось за ее гордостью и величавостью: