Читаем Подробности войны полностью

Я привычно поднял пистолет для стрельбы, сделал несколько шагов к лесу и начал рассматривать деревья, одно за другим, в готовности стрелять, упасть, спрятаться, отползти в сторону. Еще минуту назад, казалось, все было безразлично, а в голове одна мысль, единственная мысль - покончить с собой и единственное желание - скорее бы.

И вдруг мне захотелось жить во что бы то ни стало. Я снова схватился за жизнь и готов был стрелять, бить, кусать, прятаться и уходить, лишь бы только не умереть, а еще сделать в этой жизни что-то нужное, достойное человека.

И тут я точно почувствовал, именно скорее почувствовал, чем увидел, что кто-то на меня смотрит. Сердце, еще минуту назад такое вялое, которое было не способно ни на что, вдруг встрепенулось, стало бить в груди, и удары его я услышал и, остановившись и прислушавшись на мгновение, резко бросился в сторону, сообразив, что это в кустах справа послышался треск. Значит, кто-то наступил на хворост.

Реакция была неожиданно быстрая. Я нажал на спусковой крючок, прицелившись с ходу. Вернее, движением руки направил пистолет туда, где, мне показалось, должен быть враг. Вспышка от выстрела, как молния, ослепила меня. Руку с пистолетом резко отбросило в сторону от цели. В лесу прогрохотало.

Вот в это самое время, когда я еще не успел вернуть пистолет в нужное направление и снова нажать на спусковой крючок, негромкий, властный и спокойный голос остановил меня:

- Стой, дурак, не стреляй!

Я увидел рослого капитана-артиллериста, появившегося будто из-под земли. Направив автомат на меня, он мрачно спросил:

- Откуда?

Я назвал номер дивизии.

- Знаю, - сказал он.

"Кадровый", - подумал я и впервые обрадовался: шпалы на петлицах форменные, а не тряпочные, какие начали носить командиры, призванные из запаса в первые дни войны, костюм ладно подогнан к фигуре. На груди - медаль двадцатилетия РККА.

- Садись! - приказал капитан.

Я с готовностью сел. Он опустился рядом. Я думал, что он будет расспрашивать меня: кто я такой, почему оказался один, без бойцов - своих подчиненных, что я видел.... Но он молчал. Я был в восторге от встречи с ним и не смог скрыть своего ликования.

- Так что, товарищ капитан, вместе выходить будем? - начал я разговор. - В одиночку подохнуть можно.

Капитан молчал, держал во рту сухую травинку и, казалось, не слышал меня. По крайней мере не проявил никакого интереса к тому, что я говорил.

А мне страшно хотелось рассказать ему о том, что произошло с нами, чтобы хоть перед кем-то оправдаться, кому-то доказать, что мы не разбежались при виде немцев, а дали им жестокий бой и положили их немало. И не наша вина, что их было больше, что они привыкли к войне, а у нас не хватало боеприпасов, не было самолетов, мы не были обстреляны...

- Понимаете, товарищ капитан, - начал я, - такая махина навалилась и с воздуха и на земле, что страшно подумать. Три дня были в аду, а потом попали в такую переделку, в такой переплет...

Но капитан не поддержал разговора. Он рукой остановил меня:

- Постой. Это ты расскажешь тому, кто будет спрашивать, когда мы придем к своим.

Он встал, и мы пошли. Капитан впереди, я - за ним.

Когда вышли из леса, капитан указал на дым, расстилавшийся слева по горизонту, и сказал:

- Вот куда пойдем.

Я понял, что шел наугад. Потому снова обрадовался: капитан знает, куда идти.

Ночевали мы в стоге сена. Никогда я не думал, что сено может так хорошо греть!

Новые попытки завести разговор с капитаном не увенчались успехом.

- Не болтай, - сказал он, - не хочу слушать.

Утром на лесной поляне появились лошади. Капитан позвал их, но они испуганно шарахнулись в сторону. Потом с интересом и страхом уставились на нас. Сколько ни старался капитан подойти к лошадям поближе, ничего не удавалось: те отбегали в сторону, приложив уши и поворачиваясь задом, чтобы лягнуть. Стало ясно, что усилия напрасны, поэтому пришлось отказаться от намерения приручить бедных животных.

- Одичали, - сказал капитан.

- Представьте себе, товарищ капитан, даже лошади начали бояться людей, - ухватился я за единственное слово, произнесенное им, чтобы начать разговор. Но капитан мрачно промолчал, и я почувствовал себя неудобно, как это бывает с человеком, который мелет чушь в обстановке, которая и так предельно ясна.

Так и шли мы, не говоря ни слова, угрюмо посматривая по сторонам. Изредка, особенно ночью, впереди, далеко за лесами, слышались выстрелы. Это были ориентиры, которые указывали, что где-то в той стороне наши. Рядом с капитаном я уже не чувствовал себя затерянным в этом огромном и страшном мире, который еще совсем недавно был чуждым мне.

Деревушки, которые изредка попадались, мы обходили стороной, опасаясь наткнуться на немцев.

Однажды ночевали на опушке леса, километрах в трех от деревни. Зарылись в старую солому. Проснулись от холода. Было светло. Вокруг - на траве, на земле, на бревнах сарая - лежала сизая роса. Мы вылезли из омета, вытряхнули из-под рубашек труху, которая набилась туда за ночь, и обнаружили, что на росе отчетливо видны три следа - какие-то люди подходили к нам, обошли кругом и прошли мимо.