– Не выдумывай, – говорит мать и идет убирать со стола.

Она всегда считала, что у меня слишком буйное воображение и что я слишком много выдумываю.

Иду на балкон курить и вспоминаю ту сотрудницу МВД и ее страшное злодеяние перед отцом, за которое судьба, по его мнению, должна была так ее наказать.

В двадцать лет я пошла получать свой первый загранпаспорт, чтобы поехать в США на лето. Я зашла в кабинет к приятной женщине лет тридцати, она усадила меня на стул напротив себя и достала из ящика мой новый и очень долгожданный паспорт. Она не протянула его мне, а продолжала держать рядом с собой, с улыбкой поглядывая в мои увеличенные темно-синими линзами глаза.

– А знаете… – сказала она и сделала паузу.

«Сейчас скажет, что в линзах нельзя было фотографироваться», – испугалась я.

– К нам тут ваш отец заходил…

– Зачем? – Теперь я действительно испугалась.

– Просил, чтобы мы вам загранпаспорт не выдавали.

Мне захотелось провалиться сквозь землю прямо на этом неудобном стуле и сидеть на нем до скончания веков, лишь бы не гореть от стыда под взглядом этой женщины.

– Я совершеннолетняя, – только и смогла сказать я.

– Я ему так и сказала, – ответила сотрудница МВД, все еще почему-то улыбаясь. – Ваш отец утверждал, что в его фамилии была допущена ошибка при регистрации, а раз у вас такая же фамилия, то он хотел это использовать, чтобы вы не получили свой документ.

– Бред какой-то.

К стыду за отца примешалась еще и злость, хотелось что-нибудь пнуть, и я легонько потрогала носком ботинка мусорную корзину под эмвэдэшным столом.

– Да, полный бред! – просияла сотрудница. – Паспорт я вам, разумеется, выдам, но я первый раз вижу вот такое поведение родителя, если честно. А обычный паспорт он вам тоже мешал получать?

– Нет, не мешал. – От этих неуместных расспросов я разозлилась еще больше. Мне уже было стыдно, зачем растягивать мой стыд во времени?

– Ну хоть на этом спасибо. А чем ему так загран не угодил?

– Я не знаю, мы не общаемся, – сквозь зубы сказала я и наконец получила свой паспорт.

– И все-таки не понимаю, чего он этим хотел добиться, – бросила мне вдогонку сотрудница МВД.

Хотел добиться того, чтобы я не пересекала границу страны, а уж тем более не летела в ненавистные отцу Штаты. Сам он там никогда не был, как и вообще хоть где-то за пределами Красноярского края, но это не мешало ему привычно ненавидеть американцев, евреев, таджиков, богатых русских и любых москвичей – отец везде видел врагов.

Это, пожалуй, я могла бы объяснить даже незнакомому человеку. Чего я не могла и не хотела объяснять, так это чего же именно добивался отец, пеленая меня в кокон страха и ненависти к любым Другим.

Отец хотел простого человеческого внимания и присутствия – и такого же простого и человеческого контроля. А еще – чтобы мне было стыдно. Потому что только через стыд он мог по-настоящему проникнуть в мою жизнь, невзирая ни на время, ни на расстояние, ни даже на смерть.

В ту ночь, после ненастоящего дня рождения сестры, мне приснилось, что нашу квартиру затопило, – это мой самый частый повторяющийся сон. Он снится мне так давно, что уже даже не страшно. В этот раз кроме дивана, стола, стульев и книг в зеленоватой воде плавает телевизор, работающий безо всякого электричества. По телевизору показывают отца на фоне зимнего Кремля. Я шарю руками по воде и ловлю пульт, нажимаю на кнопку, пытаюсь выключить отца. Но он не выключается и продолжает шевелить губами, снова и снова повторяя мне что-то. Я подплываю поближе и прислушиваюсь.

«Проверь ей трусы», – говорит отец с экрана.

<p>Лесная мать</p>

После долгого пути по берегу Енисея машина снова поднимается вверх, и на небольшом холме на фоне сосен я вижу стелу с надписью «Дивногорск». Я почему-то вздрагиваю, как будто должна была увидеть что-то совсем другое. Сестра замечает мое странное движение.

– А ты что ожидала? Твин Пикс? – тут же злорадно комментирует она.

– Да нет, – бурчу я, меня слишком занимает вид из окна, чтобы придумывать остроумный ответ. В кармане я сжимаю свернутую пополам десятирублевую купюру – и Дивногорск впускает меня.

Дорога от стелы раздваивается: вправо и вниз – на Набережную к Енисею, и вверх, вверх, вверх – во все остальные части города. После плоского аккуратного Петербурга мне кажется невероятным, что дома могут вот так карабкаться на гору, так что каждая следующая улица находится выше, чем предыдущая. Дома останавливаются только у Слаломной горы – на нее им уже не забраться.